— Работа, на которой ты уже в сороковой раз влюбляешься, — подсказал Эд. — Причем, за последние два месяца.
— Не влюбляюсь! — с достоинством заявил Арчи. — Я просто… впечатлительный. И романтичен. И у меня есть чувства.
— Это называется «гормоны», — сказал я. — Их, кстати, лечить не нужно, просто не давай им полноценно захватить управление в твоей прелестной головке.
— Джейми, твой совет, кажется, немного запоздал…
Мы все засмеялись, но смех быстро перетек в молчание. Иногда смех — это просто покрывало, натянутое над чем-то куда более глубоким. И вот именно из этой тишины Эд вдруг спросил:
— А вы не боитесь, что однажды все это кончится?
— Что именно? — спросил я.
— Все. Работа, путешествия, загадки. Мы. Что однажды проснешься, и все уже не то. Ты стал взрослым. Или уставшим. Или просто другим.
Салон наполнился другим настроением — чуть тоскливым, но ясным. Словно за окном тоже стало немного тише, будто даже ветер прислушивался. Я вздрогнул и ощутил, как мурашки забегали по телу. Если и говорить про перемены — то точно не со мной.
Из всех моих знакомых и друзей, только Дэйл и правитель Элтон знали правду моего происхождения. Для всех остальных — я беженец из Браунана, который по пьяне залез в лодку и приплыл в Таверер с надеждой на лучшее будущее. И как бы меня иногда не подмывало рассказать им о том, что я — тот, кто создал этот мир в юности — это казалось невозможным. Реакция была бы непредсказуемая. Скорей всего, Арчи бы закидал меня камням.
Я часто задумывался, чтобы случилось, если бы я раскрыл секрет, представлял реакцию Эда, ругань Арчи и, возможно, разочарование Марси. Поэтому, молчал в тряпочку и просто… жил. Не задумываясь о переменах, времени, чудеса, и не утопая в горе. А лишь наслаждаясь вторым шансом. Я подстелил соломку ещё пятнадцать лет назад — и до сих пор балансирую по ней, стараясь не сорваться.
— Я думаю, мы уже другие, — сказал я. — После всех этих дел. После «Костяного зайца». Мы же меняемся. Просто медленно. Так, что не замечаешь с утра, но вдруг ловишь себя на том, что ты уже не тот, кто когда-то прыгал по крышам в Академии.
— Ха, — фыркнул Арчи. — Я с крыши и тогда прыгал не по своей воле. Эх, видел бы ты нас в юности, Джеймс… Уверен, мы бы подружились…
— Я к тому, что… разве это плохо, что мы меняемся? — задумчиво сказал я. — Вон Элла. Она ведь теперь другая. Тоже. Мы ее изменили. Своим появлением. А то бы она так и сидела там… Кто знает, чем бы тогда закончилась ее история…
— Или началась, — Эд закрыл сумку с припасами. — Арчи теперь ей жару задаст, как вернется…
— Или просто мы ее вовремя вытащили, — я не обратил внимания на шутку. — Иногда не нужно спасать мир. Иногда достаточно просто быть рядом, когда страшно.
— Глубоко, — кивнул Эд. — Запишу и оставлю на видном месте…
— Я серьезно, — сказал я. — В детстве нам казалось, что взрослеть — это значит становиться сильнее, умнее. А сейчас… сейчас мне кажется, что взрослеть — это когда ты понимаешь, что бояться — нормально. Что не знать — нормально. Что просить о помощи — не слабость.
— А работать без нормального отпуска — это уже просто издевательство, — буркнул Арчи. — Нам бы день тишины. Без зеркал, теней и странных трактиров.
Я посмотрел на него. Он лежал, закинув руку за голову, жуя что-то хрустящее, и впервые за долгое время выглядел спокойно.
— А вы… — вдруг снова заговорил он. — Вы когда-нибудь думали, что могли бы делать, если бы не вся эта работа? Если бы были… ну, обычными?
Я сжал губы. Именно это «если» и привело меня сюда. Пока я писал свою книгу о идеальном мире, я регулярно примерял это слово. Если бы Ронни был чуточку раскованнее. Если бы Эд занимался тем, что ему действительно интересно. Если бы Фурки остался жив. Если, если, если…
— Я бы, наверное, стал библиотекарем, — сказал Эд. — Но с условием: библиотека — в башне, книги — полны загадок, и в подвале кто-то рычит.
— Я бы водил машину, — осторожно заметил я, — как сейчас, но без погони и стрельбы. Может, такси. Или грузовичок.
— А я… — Арчи замер. — Я бы, наверное, был артистом. Или поваром. Или оба. Представьте: я жарю омлет и читаю стихи. Прямо на сцене.
— Белка бы хлопала, — сказал Эд. — И подсыпала перец.
Мы смеялись. И это был уже не тот смех, что раньше — не защитный, не нервный, а теплый. Разговор затихал и снова вспыхивал. Мы говорили обо всем — о том, что делает нас собой, о том, почему даже в самой странной работе важны друзья. О том, что любовь — это не всегда история, которую нужно закончить, иногда — это просто чувство, которое было и останется.
Арчи даже на некоторое время задремал, но во сне продолжал жевать. Белка пересела к Эду и внимательно слушала, как он рассказывает мне про свою сумку. И как будто ничего не менялось — лес по сторонам, дорога, автомобиль, бесконечный путь… Но и все менялось. Мы были уже не теми, кто выехал из города пару дней назад.
Тишина вернулась, на этот раз не как уютный плед, а как тень — длинная, тянущаяся вперед. Я снова взялся за руль, и машина медленно тронулась. Дорога стала шире, деревья по обочинам расступались, впуская золотистый свет, но ощущение покоя куда-то исчезло.
— Вам не кажется, — начал Арчи, осторожно глядя в окно, — что иногда после таких разговоров становится даже… страшнее? Будто ты только что снял броню…
— Или одежду, — мрачно заметил Эд. — И стоишь перед миров, в чем мать родила…
Я хмыкнул. Впереди показался изгиб дороги, за ним — небольшой мостик, перекинутый через ручей, и, как будто из ниоткуда, появилась фигура.
Сначала я подумал, что это животное — слишком уж быстро и нелепо оно двигалось. Потом — что ребенок. Но когда мы приблизились, стало ясно: это взрослый мужчина. Он бежал. Не просто бежал — несся, как будто за ним гналась сама смерть.
Я выжал тормоз, машина встала, чуть подпрыгнув. Он подскочил к капоту, ударил руками по капоту и почти рухнул на колени.
— Помогите! Пожалуйста, они… они спят, но не просыпаются! — захлебнулся он. — Вся деревня! Мы заперты, лес… он живой! Он не отпускает…
Он говорил рывками, тяжело дыша. Слова слипались, как обрывки чужого сна. Казалось, он с трудом верит, что говорит вслух. Мужчина судорожно хватал воздух, не глядя нам в лица, будто боялся, что если встретится взглядом — увидит нашу растерянность или нежелание помочь. Он цеплялся за капот и почти царапал его ногтями, не желая нас отпускать
Солнце спряталось за плотную тучу, и свет стал серым, плоским. Где-то вдалеке в лесу затрещала ветка — не как будто ее кто-то сломал, а как будто дерево решило это само. Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок
— Кто? Кто спит? — Эд уже выскочил из машины и подхватил мужчину под руку.
— Все… Келвари… Мои дети… Жена… Они не просыпаются… А ночью они шепчут, что смотрят сквозь корни деревьев. Кто-то осквернил храм. Кто-то все уничтожил и теперь… сны стали как клетки…
Он осел на землю, дрожащий, вымотанный.
Я переглянулся с Эдом и Арчи. Больше не нужно было слов.
Солнце ушло за тучу, и в воздухе повисла тревожная, чужая тишина.
Мы загрузили мужчину в машину, и я выжал газ. Деревья снова сомкнулись над дорогой. Лес ждал нас.
Мы снова были в деле.
Глава 7. В тишине.
Я вел машину медленно, стараясь не пугать резкими движениями нашего пассажира. Мы все дальше и дальше отклонялись от заданного курса, и меня так и подмывало связаться с Дэйлом и попросить его прислать кого-то в подмогу. Но я упорно отмахивался от этой мысли. Это все-таки мое задание, и надоедать шефу с просьбами не хотелось. Гордость, вредность или вера в себя — не знаю. А может, глупость. Я еще не решил.
