— Дорогая наша мумия Джеймс… — Арчи театрально приложил руку к груди. — Он ушел, как жил: в состоянии легкого опьянения и головной болью.
Я кашлянул. Арчи посмотрел сквозь меня. Эд поднял бровь, но продолжил, будто читал сухой доклад:
— На момент смерти: состояние — заторможено-философское. Уровень цинизма — по-прежнему зашкаливающий. Количество друзей — условно двое.
— Характеристика дана справедливая, — кивнул Арчи. — И все-таки я буду скучать. Иногда.
— Иногда? Ты же вчера говорил, что хочешь подарить ему навигатор и шокер, чтобы он хотя бы раз в жизни не потерялся внутри собственной головы.
— Ну… теперь это не актуально. Умер — и молодец. Не мозолит глаза.
— Не мозолит, зато сидит, как призрак, и думает, что жив.
Я понял, что это обо мне. Смотрел на них и чувствовал, как подо мной медленно проседает пол — не барный, а внутренний, последняя точка опоры. Ощущение, что вот-вот я провалюсь вглубь самого себя и потеряюсь там окончательно, не покидало.
— Вам не кажется, что это слегка жестоко? — пробормотал я, надеясь, что голос мой все-таки звучит.
— Слышал? — Арчи склонился к Эду. — У покойника, похоже, фантомные ощущения. Говорит голосом совести.
— Не может быть! — покачал головой Эд. — У Джеймса не было совести. Это точно не он.
— Я здесь, идиоты.
Я все же ударил кулаком по столу. Он дрогнул, стаканы звякнули, Эд едва не уронил орешек. Наконец, они посмотрели на меня. Медленно, лениво, как будто до последнего надеялись, что все это обойдет стороной.
— О, — сказал Арчи, — смотри, призрак разговаривает. А ты еще и с эффектами, Джейми.
— Мы, между прочим, скорбим, — Эд потянулся за пивом. — И устраиваем тебе вполне достойные похороны. Как можем, так и справляемся.
— А кто на прощальной речи будет? — спросил Арчи. — У тебя были завещания? Или опять решил, что ты бессмертный?
— Я жив! — воскликнул я.
И сразу пожалел.
Потому что в этот момент из глубины бара раздался смех мадам Смоленской. Хриплый, теплый, безнадежный.
— Мальчики, — сказала она, — если он утверждает, что жив, значит, точно мертвец. Живые так отчаянно не доказывают, что они живы.
Я опустил голову — руки дрожали, в груди щемило. Было так, будто весь мир стал сценой, на которой я — лишний персонаж. Как тень, которая забыла, кому принадлежала.
— А ты что, Джейми, — спросил Эд, — в рай собрался? Или, как обычно, «меня с моим образом жизни даже в ад не пустят»?
— Думаю, его рай — это бесконечный спор с самим собой, — добавил Арчи. — И чтобы пиво никогда не кончалось.
Я молча уставился в стол.
И вдруг Эд, будто не выдержав, тихо сказал:
— Ты реально выглядишь, как будто умер, Джейми. Ты на себя давно смотрел?
Я не знал, что ответить. Да и не было смысла.
Бар дрожал — или я дрожал. Музыка все еще звучала, глухо и тоскливо. Пахло прошлым — застоявшимся, несказанным, горьким.
И в этот момент я подумал: может, они правы.
Может, я правда умер. Только никто не потрудился сообщить мне об этом.
Парни сменили гнев на милость и внимательно посмотрели на меня. Эд пододвинул мне бокал воды, а Арчи сочувственно хмыкнул. Мадам Смоленска принесла газировки и тарелку с чесночными гренками.
Я взял бокал, посмотрел на него, как на что-то незнакомое, и неуверенно отпил. Вода была холодной. Слишком настоящей. Она обожгла горло, как будто я глотнул лед, и заставила сердце стукнуть сильнее. Эд с Арчи все еще молчали, но теперь уже не играли в равнодушие. Они просто… ждали ответа… признания… последнего слова?
— Я не знаю, где я, — сказал я тихо. — Или кем стал. Но если это и правда смерть… то она подозрительно напоминает мою жизнь. Только с чуть меньшим количеством надежды.
— Ну, — хмыкнул Эд, — если это смерть, то, по крайней мере, тут кормят.
Арчи ткнул вилкой в гренку и поднял ее, будто предлагая тост:
— За то, чтобы и в загробной жизни было кому сказать: «А я тебя предупреждал».
Мы выпили — я воду, они пиво — и наступила пауза. Бар жил своей жизнью: хрипло покашливали динамики, кто-то ронял рюмку, кто-то смеялся слишком громко, будто боялся не расслышать собственный страх. Я снова посмотрел на своих друзей. Они были такие настоящие. Слишком настоящие.
— О, святой дух прокрастинации, явись же к нам во плоти, — выдохнул Арчи. — Джеймс собственной персоной! Мы уже начали спорить, кто принесет тебе табурет и веревку, если ты опять будешь говорить о свободе.
— Я ставил на то, что он придет в плаще из старой тряпки и с запахом абсента, — добавил Эд, не поднимая глаз от кружки. — Но плащ, похоже, в химчистке.
— Вы оба знаете, что я сейчас не в форме, — осторожно заговорил я, отставляя бокал.
— Не в форме? — Арчи фыркнул. — Ты разваливаешься, Джейми. Ты как коньяк двадцатилетней выдержки, только наоборот: с каждым годом становишься хуже.
— Это не смешно, — пробормотал я.
— Нам тоже не смешно, — Эд откинулся на спинку стула. — Но ты либо начнешь смеяться вместе с нами, либо мы будем шутить на твоих похоронах. И да, у тебя будет самый скучный венок. Я сам напишу: «Он был. И, честно, мы старались».
Я сделал глоток. Горечь охватила меня, как если бы я вновь почувствовал вкус вины. Я смотрел в кружку, будто в пропасть. Мне нужно понять, что я творил здесь, пока находился в Таверере. Я решился спросить их прямо.
— Что со мной происходило?
— Ты дошел до того, что ничего не помнишь? — Арчи заглянул мне в лицо.
— Честно… Нет, — я потупил глаза.
— Джейми, ты меня пугаешь, — Эд нахмурился. — Ты просто выпал из жизни. Взял отпуск на работе, благо у тебя накопилось много отгулов и пошел по наклонной. Сначала ты гудел с нами и мы радовались, что ты вернулся, но потом… тебя словно подменили.
— Помнишь, ты всегда хвастался тем, что никогда не допился до беспамятства?
— Если кратко — то теперь ты этого делать не сможешь, — хмыкнул Эд. — Друг, прости, но… так убиваться из-за Марси… Спустя столько времени… Ты же сам все решил.
— Но она же умерла, как я могу…
— Эй, может она и умерла для тебя, но по факту, это ты решил, что без нее тебе будет комфортнее.
— Что?..
— Ты не первый, кто обменял любовь на удобство, — сказал Эд. — Но ты первый, кто делает из этого полноценную трагедию в трех актах.
— Как будто сценарий твоей жизни писал человек с суицидальными наклонностями, — вставил Арчи. — Акт первый: «Я испугался». Акт второй: «Я пью». Акт третий: «Ну и зря, конечно…»
— Подождите, о чем вы?! Разве она не погибла в автокатастрофе? — я окончательно запутался.
— Нет, о чем ты? Ты же ее бросил! Сказал, что не готов к серьезным отношениям…
Я закрыл глаза. В голове — голос Марси: «Ты все время боишься, Джеймс. Словно ждешь, что кто-то разрешит тебе жить». А я тогда молчал. Мысли путались, смешивая события жизни и мечты. Часть — просто начала крутиться перед глазами, а другая — постепенно исчезала на задний план.
— Я очень сильно запутался, — я спрятал лицо в ладонях. — Серьезно, я словно сам потерялся внутри себя и просто уже не знаю, где реальность, а где — вымысел…
— Это нормально, — приободрил меня Эд. — Я тоже иногда выдаю желаемое за действительность, но в основном — все еще умею отличать грезы наяву от происходящего.
— Джеймс, просто соберись с мыслями и перестань трахать все, что движется, — хмыкнул Арчи. — Да, я понимаю, ты пытаешься избавиться от образа женщины, которая могла бы стать для тебя всем, но… это же не выход.
— Романтика, господи… — выдохнула мадам Смоленска, снова появившись с тарелкой гренок. — Ты либо ее верни, либо отрасти яйца и начни жить. Потому что сейчас ты, извини, ходячая драма. Прямо как прошлогодний снег — много шума, ноль смысла.
— Может, у меня депрессия.
— Может, ты просто избалованный ублюдок с завышенной самооценкой, — ласково сказала она и протянула стакан воды. — Пей. Это не виски, конечно. Но хотя бы печень тебя за это поблагодарит.
