Я замер. Да, я знал это. Знал, что в какой-то момент дал ему форму — в истории, в забвении, в страхе. Я создавал, не понимая, что творю. Даже не зная, что все мои фантазии превращаются в другую реальность. Я просто развлекался в юности и грезил. А теперь этот мир нуждался во мне, а мне нужен был он.
— Но теперь я знаю, — сказал я. — И я выбрал. Я не отдам тебе этот мир.
Ткач сделал шаг ближе.
— А ты уверен, что можешь меня остановить? Без силы. Без богов. Без сказок. Один.
Я сжал кулак. Огонь отозвался внутри — не магией, а решимостью. Горячая волна жара обдала меня, подталкивая к свахтке.
— Я не один.
Ткач приблизился, его очертания становились все отчетливее, но в то же время он будто и не приближался вовсе — просто заполнял собой пространство. Голос его звучал глухо, обволакивающе, как сон перед пробуждением.
— Ты держишься, Джеймс, — сказал он. — Удивительно. Даже сейчас, когда все в тебе дрожит от усталости, когда твои друзья выжаты досуха, ты еще думаешь, что можешь что-то изменить. Что это твой мир.
Он усмехнулся — и это был звук, напоминающий скрип плотно закрывающейся двери.
— Но давай я покажу тебе правду. Одну из многих, которые я храню.
Вокруг на миг вспыхнули зеркала, и в одном из них проступил знакомый силуэт. Дэйл. Он сидел на мягкой траве, босиком, рядом с рекой. Рядом с ним — Крис. Та самая, жившая в реальном мире, но погибшая здесь. Она улыбалась, клала руку ему на плечо. В ее глазах — свет. Тишина. Спокойствие.
— А знаешь, кто уже выбрал, Джеймс? — прошептал Ткач, будто доверяя мне тайну. — Твой друг, Дэйл. Он сейчас в сне, где рядом с ним — Крис. Та, что была потеряна, но теперь снова с ним. Он счастлив — без страха, без боли. Он не думает о вас, просто забыл как дурной сон. Он не хочет просыпаться. Ты ведь не осудишь его за это? За его желание быть счастливым с любимой женщиной?..
Мое сердце сжалось. Я увидел, как Эд напрягся, как Арчи прикрыл глаза, будто хотел вырвать этот образ из своей памяти, не допуская его в сердце. Даже Фурки пошатнулся. Мы все знали, как много значила Крис для Дэйла. Как много он отдал бы, чтобы спасти ее тогда. Но не смог. А теперь — вот она. И он живет в том, чего не мог получить в реальности.
— Он в ловушке, — сказал я. Голос мой дрожал. — А то, что ты ему показываешь — это неправда, это лишь иллюзия…
— Или спасение, — мягко поправил Ткач. — Ты говоришь о ловушке, потому что сам в ней. Ты боишься. Боишься, что все, что ты строил — неправда. Что даже тот, кого ты любишь… уже не с тобой, а там, в отражении.
Я сделал шаг вперед.
— Лучше реальность с болью, чем вымышленный покой, построенный на лжи.
— А если покой — единственное, что осталось? — прошептал Ткач, и зеркала вокруг вспыхнули. — Разве ты не устал, Джеймс? Разве ты не хочешь прилечь и почувствовать, как твоя женщина играет с волосами, делая тебе массаж?.. Разве ты не хочешь быть счастлив?..
Я ничего не ответил. Просто сжал кулаки. За спиной я услышал, как Арчи выругался сквозь зубы. Как Эд тихо сказал:
— Мы достанем Дэйла. Вернем его. И Крис… если она хоть как-то реальна, она сама бы этого хотела. Она бы не заставила Дэйла жить грезами.
Фурки выпрямился, взглянул в сторону зеркала с Крис и прошептал:
— Сны — это красиво. Но мы пришли, чтобы проснуться и разбудить тех, кто попал в твои сети.
Мы стояли в круге, словно последние на этом свете. Воздух дрожал, как тонкая пленка перед разрывом. Зеркала больше не пугали — они вытягивали энергию из нас. Медленно, планомерно. Не страхом — тоской. Усталостью и отчаянием.
— Это все не по-настоящему, — сказал я, будто в попытке убедить самого себя. — Все это — сон, запечатанный в чужую волю.
— А что такое «настоящее», Джеймс? — спросил Ткач, и каждый его слог будто резал по внутренностям. — Ты создал этот мир, верно? Своими мыслями, своей болью, своим одиночеством. Ты не спас тех, кого любил, — и сбежал сюда. Разве ты вправе решать, где чья правда?
— Да! — выдохнул Арчи. — Да, черт возьми! Мы вправе решать! Потому что мы — живые!
Он шагнул вперед, шатаясь, с потухшей палкой в руке, как с боевым знаменем. Его лицо блестело от пота и пепла, но в глазах пылала ярость.
— Ты показал мне отца, — сказал он. — Он сказал, что гордится мной и улыбнулся. Сказал, что любит меня. И мне так хотелось это услышать, что я чуть не шагнул внутрь. А знаешь, почему не сделал этого?
Ткач молчал, с интересом наблюдая за ним. Арчи продолжил, голос его срывался:
— Потому что если он был бы жив, он хотел бы, чтобы я боролся. Чтобы я не опустил руки. Чтобы я сражался, даже если шансов нет. Потому что быть сыном — это не просто ждать похвалы. Это делать то, что правильно. Даже когда страшно.
Эд опустил взгляд. Его губы сжались в тонкую линию. Он шагнул ближе к зеркалу, где прежде виднелась служанка, но теперь — только дрожащая тень.
— Я боялся, что никогда не успею сказать, что упустил ее. Что не хватило храбрости предложить ей большее. Но теперь понимаю — дело не в словах. А теперь я ищу ее образ в каждой женщине, в прикосновениях… А мне всего-то нужно было просто приехать за ней.
Он повернулся ко мне. Неуверенно, но твердо.
— Ты не один, Джеймс. Мы не спим. Мы здесь.
Фурки усмехнулся, тряхнув волосами:
— А я увидел, как умер. И впервые понял — меня это не пугает. Пугает то, что если мы сдадимся, никто не узнает, что было дальше. Что мы были. Что были важны.
Он выпрямился, медленно прошел мимо Ткача, не сводя с него взгляда.
— Я — не отражение. И не ошибка. Я Фурки. И я стою рядом. Пока конец не наступит — я с вами.
Я стоял, застыв, чувствуя, как что-то давит в груди. Вдох был трудным. Словно весь воздух превратился в стекло и царапал легкие, проникая в грудную клетку.
— Ты боишься, Джеймс, — вновь заговорил Ткач, мягко, почти жалобно. — Ты боишься, что если мы уйдем, ты останешься один. Создатель без созданий. Тот, кто звал к себе друзей, а в итоге потерял все. Ты же знаешь, чем это кончится. Я не враг тебе. Я — твое продолжение. Я — твое прощение.
— Мне не за что просить прощение у них, — я вскинул подбородок. — Ты говоришь, что даешь покой. Но я видел, что ты забираешь: память, волю, силу. Ты хочешь не утешить нас — ты хочешь, чтобы мы забыли, кто мы такие.
Я сделал шаг вперед. За спиной чувствовалось присутствие друзей — не как защита, а как часть меня самого. Они были не просто спутниками — они были той частью души, которую я не сумел потерять.
— А я помню, — сказал я. — Помню Марси. Помню, как смеялся Арчи, даже когда было страшно. Как Эд пытался загладить мою вину перед Дэйлом и старался дать мне то, что я потерял. Как Фурки, черт бы его побрал, менял облик, чтобы защитить нас. И если я создал этот мир… значит, я могу его изменить.
Ткач сделал шаг назад.
Я поднял руку. И впервые — без колебаний — огненный хлыст вспыхнул сам собой. Как ответ, как решение всех наших проблем.
— Ты хочешь дать мне сон? — сказал я. — А я выбрал боль. Потому что боль — это то, что делает нас живыми.
И тогда круг зеркал загудел.
Зазвучали все голоса, которые мы слышали в себе. Песни, плач, стон, крик — и все это слилось в одну фразу, не нуждающуюся в переводе:
«Проснись.»
Глава 20. За чертой.
Мир замер, но плотный до этого воздух задрожал, как перед бурей. Резкий взрыв отбросил друзей назад за пределы круга, отделяя нас мерцающей стеной. Я стоял в круге, охваченный сиянием хлыста, а напротив меня силуэт Ткача начал менять облики. Его очертания плыли, будто он был сшит из лоскутов воспоминаний, склеен из кусочков моих слабостей. Лицо исчезало и возвращалось — теперь он был не маской, а отражением.
Первым появился Ронни.
Он вышел из тени легко, как будто просто зашел в комнату.
— Привет, Джеймс, — сказал он, голосом, полным печали. — Мы же на тебя рассчитывали и надеялись… А ты не смог, не оправдал…
