Мой Самир знал бы, что это никогда не сработает. Он увидел бы, насколько бесплодны были бы эти действия. Этот мужчина не был психопатом, каким был мой Самир. Но, возможно, он был социопатом вместо этого.
Он всегда был один, и не с кем было поговорить дольше, чем ты можешь даже вообразить. Конечно, он не знает, как быть нормальным, идиотка. Твои правила здесь не применяются.
— Завтра ты выступишь против меня. Завтра мы встретимся на поле битвы. Ты готова?
— Насколько это возможно. А ты?
— А почему бы мне не быть? Я выиграю.
Я сделала паузу. — Я знаю.
— Тогда зачем сражаться?
— Это всё, что мне осталось делать. Я не могу сдаться, не перестать быть собой. — Я закрыла глаза и внезапно почувствовала сильную усталость от всего этого. Было бы так легко просто лечь и позволить всему случиться. Просто сдаться. — Если я сдамся Вечным… они испортят мой разум. Прямо как тебя, прямо как Сайласа.
— Мы не «испорчены».
— Они изменят меня.
— Они заберут твою боль, твои стремления… твоё желание свободы. — Я подняла голову и уставилась на него. Он вздохнул. — Да.
— Откуда ты знаешь, что всё ещё будешь любить меня? Я не буду прежней.
Он печально улыбнулся и прикрыл мою щёку своей ладонью.
— Ибо я всегда буду. Нет ничего, что они могли бы с тобой сделать, чтобы изменить это.
Я видела, что он не хотел меня обидеть, но его слова всё равно прозвучали как укол. Он сказал, что будет любить меня всегда, что бы ни сделали с моим разумом Вечные. Я явно не могла сказать того же.
Увидев обиду на моём лице, я заметила, как у него дёрнулась челюсть, когда он отвёл взгляд, явно ругая себя.
— Я не хотел тебя расстроить.
— Ты не совсем уверен, что делать с людьми вообще, не так ли?
Он ухмыльнулся, сузил глаза и приоткрыл рот, словно собираясь что-то возразить. Но так ничего и не сказав, он лишь вздохнул, сдался и снова откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.
— Нет. Не уверен. Я привык быть Королём Всего. Голосом и волей Вечных. Я никогда не мешкал в делах тех, кого мои создатели приводили ко мне для забавы. Они были моими игрушками, чтобы сталкивать их друг с другом для времяпрепровождения, не более.
— И ты удивляешься, почему ты никому не нравился?
— Тш-ш. — Он усмехнулся, выдавая, что не так зол, как пытается изобразить. — Это трудно объяснить.
— Я понимаю. Ты — большой шишка, мы — нет. Мы лишь приняли темноту, ты был рождён в ней. — Я ухмыльнулась про себя. Гриша гордился бы мной за эту цитату.
— Прошу прощения?
— Неважно.
На его лице была такая пустая печаль — такая покинутая растерянность и сомнение, отпечатанные на его чертах — что я должна была попытаться остановить это. Я приложила ладонь к его щеке, и он с облегчением выдохнул, прильнув ко мне. Я позволила большому пальцу медленно водить взад-вперёд по его коже, и его выражение смягчилось до тихого блаженства.
— Я не знаю, кто ты.
— У тебя будет время узнать. Завтра ты падёшь в битве, и будешь рядом со мной.
— И что тогда?
— Тогда я покажу тебе, что ты любишь меня. И ты согласишься выйти за меня замуж как моя Королева, и ты сдашься им и познаешь покой.
— А если я не…?
— Тогда тебя сломят перед ними. Ты станешь моей невестой так или иначе. Но этого исхода я глубоко желаю избежать. — Его голос был тихим, явно отвлечённым моим прикосновением. После долгой паузы его тёмные глаза открылись, чтобы поймать мой взгляд. — Скажи мне, что есть надежда, любовь моя.
Могла ли я полюбить его? Могла ли я начать чувствовать то же самое кэтойверсии мужчины, о котором я так сильно заботилась? Я не знала ответа. Но это означало, что это не было «нет».
— Да, Самир. Надежда есть.
Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки дерзкого вызова.
— Та же надежда, что вдохновляет Владыку Каела и всех остальных идти на меня войной? Та, что шепчёт: «Лучше умереть, сражаясь, чем влачить жалкое существование в рабстве», питаясь призрачным отсветом самой призрачной возможности одержать надо мной победу?
— Та самая, — выдохнула я, чувствуя, как холодная сталь его слов впивается мне в сердце. — Надежда — это яд, от которого нет противоядия.
— Верно. Даже будучи бессмысленной, она проникает повсюду, словно дурман. — Его руки обвили меня, притянув так близко, что я почувствовала тепло его тела сквозь ткань одежды. — Вне всякого разума, Владыка Каел пытается уничтожить меня. Ты жаждешь убедить меня предать Вечных и вернуться к моему безумию. А я, впадая в ту же безрассудную глупость, цепляюсь за призрачный шанс, что однажды ты снова сможешь полюбить меня.
Его пальцы коснулись моего подбородка, мягко, но неумолимо поворачивая моё лицо к его лицу. Его губы едва коснулись моих, лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине пробежали мурашки.
— Я буду с радостью пить этот яд, если однажды он вернёт мне твоё сердце. Какой бы ни была цена.
В его словах звучала тёмная, неумолимая клятва. Обещание, что он никогда не оставит попыток вернуть меня. Никогда не отпустит. Я была поймана в его паутину, и сколько бы я ни боролась, он не позволит мне вырваться.
Мне захотелось спросить его, что станет со мной, если я так и не смогу полюбить его — если надежды не останется. Если наш завтрашний бой окажется таким же безнадёжным, как и эта моя внутренняя борьба. Но я не успела и рот раскрыть. Отчасти потому, что откровенно не хотела знать ответа. Будущее, скрывающееся за этой дверью, не сулило ничего хорошего, и незнание казалось куда более счастливым уделом.
А ещё потому, что он просто не дал мне шанса. Его губы вновь нашли мои, но на этот раз не было и намёка на нежность. Он накрыл меня, как накатывает приливная волна — сокрушительно, не оставляя ни шанса, ни воздуха. Его пальцы вплелись в мои волосы, сжимая их так, что я почувствовала лёгкую боль, а его металлическая латная перчатка притянула мои бёдра ещё ближе к нему, лишая малейшей возможности вырваться или возразить.
Когда он наконец отпустил меня, в лёгких не осталось воздуха. У меня было такое чувство, будто по мне проехался грузовик на загородном шоссе, и я осталась сидеть на обочине, в полной прострации, тщетно пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что со мной произошло.
— Эта часть тебя всё ещё принадлежит мне… — пророкотал он низким, бархатным голосом, от которого по коже снова побежали мурашки. — А это… уже гораздо лучше, чем ничего.
— Я тебя ненавижу, — прошипела я, сужая глаза. Глупая досада закипала во мне от осознания, как легко он вертит мной, будто я восковая кукла в его умелых руках. — В некоторые моменты — просто по-настоящему ненавижу.
— М-м, но ты ведь высказываешь свои претензии лишь постфактум, — с лёгкой усмешкой заметил он. — Ты лишь раздражена тем, что я снова оказался прав.
Я в отчаянии прижалась лбом к его мощной груди, пряча взгляд. Он снова угадал. Он всегда угадывал. И я просто не желала этого признавать. Он не стал развивать тему, и его рука медленно, почти ласково заскользила вверх и вниз по моей спине, успокаивая, как испуганного зверька.
— Отдыхай, любовь моя. Увидимся завтра. И очень скоро ты сможешь кидать на меня эти свои возмущённые взгляды не в моих снах, а наяву.
Зажатая между леденящим душу страхом перед ним и тёплым, пьянящим магнетизмом его прикосновений, я почувствовала, как сон начинает таять, унося меня в небытие.
Глава 26
Нина
Едва начинало светать, когда мы собрались у пещер. Я стояла рядом с Каелом, Келдриком и Малахаром — командирами, готовящиеся к битве. Мне стоило немалых усилий удержаться от смеха при мысли, что я могу кем-то командовать. Это казалось нелепой шуткой.
Немного поодаль, прислушиваясь к нашему разговору, стояли Элисара и Торнеус. Элисаре предстояло возглавить одну из ключевых атак, а Торнеус оставался в тылу с теми, кто не мог или не хотел сражаться. Кто-то же должен был выжить, если все мы падём. Да и сам Торнеус признавал, что в открытой схватке ему не продержаться и минуты.
