Но, словно промытый лоток старателя, что искал золото в утекающих по реке камнях, я была отброшена теми, кто мной пользовался. Вечными, Древними богами.
Я служила им верой и правдой.
Я любила их всем сердцем.
Я прожила без малого полторы тысячи лет, будучи сосудом для их воли, их инструментом в этом мире.
Но теперь я сделаю всё, что в моих силах, чтобы остановить их.
Ведь они видели мир только с одной стороны. А я побывала и рекой, которая течёт, и неподвижным камнем на её берегу. Я знаю, каково это — видеть всю картину целиком, и каково — быть лишь крошечной частичкой в общем потоке.
Я помнила, что значит быть смертной. Испуганной, дрожащей, больной и слабой. Я была уличной нищенкой, когда ночные твари пришли за мной и забрали меня из того мира. В детстве я знала лишь ужас и голод, а, повзрослев, заболела болезнью, что забрала бы мою жизнь, если бы демоны не сделали этого первыми.
Я помнила, что значит быть Лириеной.
Я помнила Владыку Каела и то время, что мы провели вместе.
Я помнила, что значит любить и быть любимой в ответ.
Древние же не могли понять этого. Они не могли увидеть и постичь то, что было для них столь ничтожно малым, столь незначительным. Они не были той рекой, в которой я тонула день за днём; они были самой вселенной, в которой эти вещи существовали. Они были силой, что создала реки, горы и саму почву под ногами. Деревья и сам воздух, которым мы дышим. Они насылали дождь и снег, что рождали реки. Они не могли, не хотели знать, что значит быть погружённым в это. Они не могли даже начать постигать, что значит быть частью этого мира, а не стоять над ним.
И вот я здесь. Меня принесла Балтор и оставила у подножия Алтаря Древних — в самом сердце храма, в его сокровенной глубине. Дорога сюда была битвой, где я никому не могла помочь. Путь вниз длился так долго, что моё разбитое сознание не смогло его запомнить. Искажённый мир Самира был мне понятнее, чем кому-либо. Я всегда понимала этого чернокнижника. Его боль, одиночество, гнев и ненависть, жегшие его изнутри. Ведь в конечном счёте он был похож на самих Древних.
Сделав шаг к Алтарю, я пошатнулась. Руки Балтор тут же поддержали меня, выпрямили и удержали. Я мягко отстранила её, высвободившись из её хватки.
— Нет, — сказала я, ненавидя слабость в собственном голосе. — Я сделаю это сама. Спасибо тебе.
Балтор сделала шаг назад, и её дыхание дрогнуло, словно она сдерживала рыдание.
— Ты всегда была сильнейшей из нас.
— Я не была сильной, — ответила я тихо. — Сила — это выбор… а у меня его не было. Никогда.
Я отвернулась от неё и пошла к Алтарю. Я не видела его своими глазами. Это не имело значения. Я чувствовала их присутствие, пылающее, словно свирепый костёр, в центре этого зала. Я знала их присутствие лучше, чем чьё-либо ещё в этом мире, за исключением, пожалуй, самого Самира.
— Мне так жаль, — тихо произнесла Балтор у меня за спиной.
— Я не питаю обиды за то, что со мной случилось, — отозвалась я.
Сперва я даже не была уверена, к кому обращаюсь. Но потом я говорила уже к своим создателям, к тем, кто сделал меня тем, что я есть.
— Я не оплакиваю свою судьбу. Все мы здесь — по вашему замыслу. По вашей воле мы получили свои жизни в этом мире, наши радости и страдания. Ваша рука, возможно, и не направляла нож, что сделал меня Оракулом, — но это всё равно произошло по вашей воле, по вашему плану.
Я подошла к Алтарю и протянула руки, чувствуя, как их сила потрескивает на моей коже, словно наэлектризованный воздух перед ударом молнии. Коснусь я Алтаря — и это будет подобно тому, как громоотвод находит путь к земле. Вся эта мощь хлынет в меня потоком.
Я знала — я не выживу после этого.
И меня это устраивало. Я прожила достаточно. Больше полутора тысяч лет, по моим подсчётам, хотя долгие столетия из этого срока сливались в одно неразличимое пятно, в одну бесконечную ночь. Моя жизнь всегда была взята в долг у смерти. Древние исцелили меня от чумы, что должна была меня уничтожить. По их воле я прожила столько, сколько прожила. Чтобы любить, терять, видеть и знать всё, что я повидала за эти годы.
Пусть это закончится наконец.
— Нет, мои Боги, — произнесла я вслух. — Я считаю его недостойным править из-за жестокости. В этом он — ваша копия, ваше отражение. И именно поэтому он не должен править. Именно из-за того, что он так похож на вас, ваше творение должно быть уничтожено. Потому что мы — жалкая, глупая и кровожадная раса. В нас нет врождённой доброты. Мы слепы к величию, на которое вы могли бы нас поднять. Но услышьте меня: именно наши изъяны, наши несовершенства и делают нас ценными. Какими бы трагичными мы ни были в своей краткой жизни и невежестве, мы становимся лучше благодаря своей сложности. Красота есть в розе с пятном на лепестке. И она, выросшая из земли сама собой, — большее чудо, чем безупречная стеклянная роза, сделанная руками мастера.
Я слабо улыбнулась. Мне было грустно прощаться, если разобраться. Это был мой мир, как-никак. Эти люди — те, о ком я научилась заботиться, даже если лишь наблюдала за разворачиванием их историй, словно через оконное стекло. Сторонний наблюдатель, возможно, влюблённый в персонажей пьесы больше, чем её активный участник, но всё же наблюдатель, которому не всё равно.
— Король Всего будет править, в точности следуя вашим замыслам и планам. Он станет вашей стеклянной розой, безупречной и мёртвой. Но внемлите мне, мои создатели, мои Боги, мои спасители… нам лучше без вас.
Я положила ладони на Алтарь и ощутила, как река времени вновь накрывает меня с головой и уносит за собой.
Глава 31
Нина
Я задержала дыхание, ожидая, что шея моя хрустнет и всё поглотит беспросветная тьма.
Вместо этого раздался лишь короткий, глухой звук — будто что-то тяжёлое упало на каменный пол.
Я моргнула, с трудом открывая глаза, и увидела перед собой Римаса. Он стоял на коленях, опираясь о холодный каменный пол металлической рукой, чтобы не рухнуть окончательно. Другой его кулак намертво вцепился в собственные чёрные волосы, сжимая их с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвет с корнем.
Длинный, мучительный стон вырвался из его груди, когда он согнулся пополам, плечи сведя внутрь. Стон перешёл в яростный рык, и он резко распрямился, судорожно втянув воздух через нос. Его глаза были широко открыты, а лицо искажено гримасой нестерпимого страдания. Прошло несколько мгновений, прежде чем боль начала постепенно отступать, и в его взгляде появилась осознанность, словно пелена спала с глаз.
— Я даже не могу… начать описывать, насколько это мучительно больно.
— Самир? — прошептала я, боясь поверить.
— Полагаю, что да. Хотя, по правде говоря, я не полностью уверен, — его голос звучал хрипло, надломленно.
Он попытался подняться на ноги, но так сильно шатался, что мне пришлось поддержать его. Он тяжело опёрся на меня всем своим весом и посмотрел сверху вниз своим измученным, истерзанным лицом. В уголках его губ мелькнула слабая улыбка.
— Здравствуй, моя стрекоза.
Я поцеловала его. Отчаянно, сильно, всем своим существом, почти сбив его с ног от порыва. Он негромко рассмеялся прямо в мои губы, крепко удерживая меня, чтобы самому не оказаться на полу.
Я держала его в объятиях так долго, как только могла, не желая отпускать. Я знала, что в тот самый миг, когда разожму руки, это будет означать прощание. Это будет означать, что все мы умрём — так или иначе, но умрём. Либо от гнева Вечных, когда они узнают, что их «Единственный Сын» мёртв, либо, когда Римас вернётся и покончит со всеми нами.
Но, как и всему на свете, этому пришёл конец. Самир мягко, но настойчиво отстранился и, глядя на меня с невыразимой нежностью, своей человеческой рукой бережно смахнул мои слёзы.
— Прости меня за всё, что я совершил.
Я смогла лишь кивнуть — тугой ком в горле не давал мне произнести ни единого слова. Когда он сделал шаг назад, я инстинктивно потянулась к нему. Выражение его лица было чистым, неприкрытым страданием, когда он медленно покачал головой. Было ясно, что он больше всего на свете хочет остаться со мной, раствориться в этом мгновении. Но это должно было случиться. Иначе нельзя.
