— Есть ли у тебя хоть малейшее представление, насколько сложно играть в шахматы против самого себя? Быть архитектором собственной гибели? — Самир слабо усмехнулся, и в его голосе прозвучала горькая ирония.
Он повернулся к Каелу и сделал короткий жест рукой. Шипы, удерживавшие воина, со скрежетом втянулись в землю, и огромный мужчина пошатнулся, внезапно обретя свободу. Двое мужчин стояли друг против друга на узкой каменной тропе, разделённые лишь несколькими шагами. Каел и Самир. Противники. Союзники. Две половины одного целого.
— Вот мы и сошлись, две стороны одной монеты, — произнёс Самир, делая шаг навстречу воину.
Лёгким, почти небрежным взмахом запястья он вызвал к своей руке изящный кинжал. Зачем? У него ведь были когти, острые как бритвы. Я никогда раньше не видела его с ножом, и только когда он перевернул лезвие в руке, я поняла его намерение. Он протянул кинжал Каелу рукоятью вперёд. Дар. Последний дар.
— Так всегда и должно было закончиться.
Самир медленно опустился на колени, когда воин молча принял из его рук кинжал. Его пальцы сомкнулись на рукояти.
— Учитывая всё, полагаю, мне не следовало бы удивляться. Однако место действия я не смог бы предсказать и за тысячу лет, — в голосе Самира звучала усталость веков.
Каел шагнул ближе к Самиру и положил свою тяжёлую, мозолистую руку ему на плечо. Жест был неожиданно нежным.
Самир тихо рассмеялся — смех вышел надтреснутым.
— Да, да, я тоже сожалею, что всё так вышло. Я бы сделал это сам, но боюсь, что не знаю, где именно на моём лице расположены мои собственные знаки. А теперь заканчивай, ты, огромный болван. У нас не так уж много времени.
Каел медленно покачал головой. Не в знак отказа, а скорее так, будто оценивал неизменную приверженность Самира язвительным комментариям даже на самом краю пропасти. Он поднял клинок и осторожно, с хирургической точностью, провёл им по лицу Самира, рассекая одну из семи линий татуировок, которые тот носил словно печать проклятия.
Самир резко зашипел от боли, но не отпрянул и не сопротивлялся. Его руки судорожно сжались в кулаки по бокам, костяшки побелели, и моё сердце мучительно сжалось от жалости. Когда все семь линий будут уничтожены, он будет практически мёртв. Это было невыносимо — смотреть, как кто-то тонет в волнах у тебя на глазах. Как наблюдаешь, как кто-то медленно, неотвратимо угасает, и ты бессильна что-либо изменить.
Бесшумные слёзы стекали из уголков его закрытых глаз, прочерчивая дорожки по щекам. Не от боли, а от скорби. Даже спустя всё это бесконечное время, все эти тысячелетия, он не хотел умирать. Жизнь всё ещё была ему дорога.
Я оказалась рядом с Каелом, даже не осознав, что двинулась с места. Моя рука легла на его широкое запястье, останавливая движение. Он посмотрел на меня и медленно склонил голову, словно понимая, как мучительно и невыносимо мне за этим наблюдать.
Самир вновь открыл глаза и поднял взгляд на меня. В его глазах читалась бесконечная усталость и в то же время — нежность.
— Так должно быть, любовь моя. Так должно быть, — его голос дрогнул. — Мне нужно, чтобы ты была сильной… прошу тебя. Ради меня.
Я даже не попыталась сдержать слёзы, они текли свободно, размывая всё вокруг. Я протянула руку за ножом, и моя ладонь дрожала.
— Это должна сделать я, Каел… это должна быть я. Я люблю его. Ты ненавидишь его. Если ему суждено умереть, пусть это свершит тот, кто его любит, — мой голос был твёрд, несмотря на слёзы.
Рука Самира нашла мою, и я переплела свои пальцы с его, сжав их изо всех сил, словно могла удержать его в этом мире одной только силой своей любви. Каел тяжело и протяжно вздохнул, молча отдал мне кинжал и кивнул в знак понимания, почтительно отступив на шаг назад. Если в мире и был человек, который понимал, каково это — прощаться с тем, кого любишь больше жизни, то, думаю, это был именно он.
Я наклонилась, чтобы поцеловать Самира в последний раз. Запечатлеть этот момент в памяти навсегда. Он ответил на поцелуй, и его другая рука легла на мою талию, бережно притягивая ближе к себе. Прервав поцелуй, я прижалась лбом к его лбу. Точно так же, как он сам часто делал со мной в минуты близости.
— Мне так жаль. Я люблю тебя, Самир. Я люблю тебя больше всего на свете. Всегда буду любить, что бы ни случилось.
— Этого мне достаточно, чтобы умереть счастливым. Ты дала мне покой. Настоящий покой впервые за все десятки тысяч моих лет. Но танцоры должны остановиться. Музыка должна смолкнуть. Пусть это закончится, — каждое слово давалось ему с трудом. Его голос был надтреснутым, все эмоции обнажёнными, будто он стоял на самом краю бездны и смотрел в пустоту.
Я слабо кивнула, стараясь не расплакаться окончательно. Я знала, что должна сделать это.
Я знала, что должна.
Выбора не было и никогда не будет.
Мне нужно было отпустить его.
В конце концов, я последую за ним сразу же, без промедления. Вечные никогда не позволят нашему миру существовать, пока их драгоценное дитя лежит мёртвым на холодном полу. Но я не могла сдержаться. Мне нужен был последний поцелуй. Ещё один, самый последний. Я поцеловала его снова, на этот раз не в силах удержать рыдание, вырвавшееся из груди вместе с поцелуем. Отстранившись, я подняла нож. Лезвие тускло блеснуло в полумраке.
— Прощай, — прошептала я, и мои губы всё ещё парили над его губами, не желая расставаться.
Его рука в латной перчатке медленно соскользнула с моей талии. Его губы искривила лёгкая, почти неуловимая усмешка.
— О, свет мой… это слово ты никогда не скажешь мне на прощание.
Глава 32
Нина
Я не успела среагировать, когда его когти вонзились мне в живот. Боль пронзила тело мгновенно, острая и всепоглощающая. Он дёрнул рукой, и я вздрогнула от дикой, невыносимой боли, ощущая, как он вырывает из моего тела кусок плоти вместе с окровавленными когтями. Где-то позади раздался крик Каела — резкий, полный ужаса. Но даже он, кажется, был застигнут врасплох и не смог помешать.
Падая, я почувствовала чьи-то руки — это был Римас. Он подхватил меня и осторожно, почти бережно, опустил на холодный каменный пол. Его голос звучал на удивление спокойно, даже с оттенком самодовольства, словно он любовался собственным замыслом:
— Очень хитрый план. Невероятно хитрый, должен признать. Я могу похвалить себя за то, что придумал его. Но, увы, фитиль этой свечи оказался слишком короток. Видимо, бывшая Оракул была недостаточно сильна для такого дела.
Римас поднялся с колен, неторопливо отряхнул одежду от пыли. А я осталась лежать на холодных плитах, чувствуя, как жизнь медленно вытекает из меня и растекается тёплой липкой лужей по камню. Дыхание становилось всё более поверхностным. Я знала — времени у меня совсем мало.
— Каел, — произнёс Римас, и в его голосе прозвучала холодная решимость. — За тяжкое преступление, за измену, приговариваю тебя к смерти. Наконец-то свершится правосудие.
Каел снова был пригвождён к полу невидимой силой, на этот раз она заставила его грубо опуститься на колени. Из его ран, слишком серьёзных и глубоких, чтобы их можно было просто игнорировать, хлестала кровь тёмными струями. Римас же медленно шёл к нему, намереваясь забрать его метки и покончить с ним раз и навсегда.
Нет. Только не так. Это не может так закончиться! Не должно!
Я заставила себя подняться на ноги, преодолевая невыносимую боль. Это было мучительно — каждое движение отзывалось новой волной агонии. Каждая клеточка тела кричала, умоляя остановиться, сознание затуманивалось, и всё, чего я хотела в этот момент, — это закрыть глаза и отпустить всё на волю судьбы. Но Римас был уже в десяти шагах от меня, и я не могла просто сдаться.
— Остановись, Римас, — мой голос звучал хрипло и прерывисто, едва слышно. — Ты не можешь…
Он обернулся, бросив на меня взгляд через плечо. В его глазах мелькнуло что-то вроде искреннего удивления — он явно не ожидал, что я вообще смогу стоять. Шатаясь, едва держась на ногах, я сделала неуверенный шаг в его сторону. Он лишь приподнял бровь, с любопытством наблюдая, как я с трудом преодолеваю расстояние между нами. Когда мои колени окончательно подкосились, он молниеносно ухватил меня за локти и приподнял, не давая упасть.
