Возвратный рейс - Небоходов Алексей

В какой-то момент Максим понял, что должен знать больше. Должен понять, кто она такая на самом деле, эта девушка с глазами и душой его Лизы. Откуда появилась? Какова её собственная история? И, главное, насколько сама осознаёт странность своего существования?

Он выбрал момент, когда разговор естественно подошёл к паузе. Лиза только что рассказала забавную историю о клиенте, заказавшем у неё портрет своей собаки, и теперь снова наполняла бокалы вином.

– Лиза, – начал Максим почти шёпотом, стараясь звучать спокойно, – ты столько знаешь обо мне, а я почти ничего не знаю о тебе. Расскажи о своём детстве. Где ты росла, как решила стать художницей?

Лиза отодвинулась на стуле, с трудом подняла голову и растерянно улыбнулась.

– Детство… – выдохнула она. – Я… я не помню. Совсем.

Отвернулась, уставившись в пустоту.

– Школа? Учителя? – мягко спросил Максим.

– Школа… была, кажется, первая, потом вторая, – тихо сказала Лиза. – Или наоборот? Я не знаю. Учителей тоже… не помню. Был кто-то строгий, какая-то тётя в очках, – пожала плечами, опустив взгляд. – Но лица… пусто.

Максим почувствовал, как в груди сжалось сердце.

– А когда ты поняла, что хочешь быть художницей?

Лиза вздрогнула и мотнула головой.

– Не знаю… – пальцы нервно теребили край скатерти, оставляя складки на белой ткани. Голос дрожал. – Может, я просто рисовала всегда. Или не всегда… – Подняла взгляд к потолку. Глаза заблестели от слёз. – Я… не помню, чтобы когда-то не держала кисть в руке. Но и помню ли я вообще хоть что-то настоящее?

Сжала бокал, и пальцы побелели от напряжения.

– Расскажи, какой первый набор красок тебе подарили?

Лиза закрыла глаза, пытаясь вспомнить.

– Красок… Мне их подарили? Наверное, подарили… или я сама купила? Не знаю. Никогда не понимаю, что я делаю.

Открыла глаза – в них был испуг.

– А училище? – осторожно спросил Максим. – Где ты училась?

– Училище… – Лиза замерла. – Строгановское? Суриковское?

Попыталась выговорить названия с уверенностью – но тон был вопросительным, и Максим это уловил. Лиза переводила взгляд с одной точки комнаты на другую, будто надеялась найти на стенах афишу или диплом, который подскажет правильный ответ. В лице появилось детское упрямство, смешанное с растущей паникой. В воздухе повисла пауза; стрелки дедовских часов в углу тикнули дважды, но ответ не настал.

– Я… не знаю, – наконец сказала она, и это прозвучало так, будто признание далось ей с болью. – Мне казалось…

Запнулась, потом попыталась вспомнить ещё что-то, но вместо воспоминаний в голове образовалась пустота.

Максим, до этого молчаливый и внимательный, уловил малейшее движение лица – лёгкое вздрагивание века, нервный изгиб губ. Лиза, казалось, с каждой секундой осознавала, как едва её память цепляется за собственное прошлое, как выскальзывает из рук даже то, что принято считать базовой частью собственной истории.

– Может, это было не училище, а курсы… – почти беззвучно предположила она и тут же махнула рукой, будто отгоняя нечто надоедливое. – Иногда я думаю, что могла бы поверить всему, что мне скажут. Если бы кто-то сказал, что я училась в ГИТИСе – наверное, и этому бы поверила.

Последнюю фразу произнесла с горькой усмешкой, но в ней не было ни тени иронии – только усталость и испуг.

– Прости, – резко сказала Лиза. – Это глупо. Просто не помню, и всё.

Сжала ладонями виски, покачалась на стуле, а потом, с усилием заставив себя расслабить руки, тяжело выдохнула. В этот момент Максим заметил, что бокал вина по-прежнему полон. Обычно Лиза пила быстро и жадно – так же, как жадно хватала любые новые впечатления и эмоции, – но сейчас будто опасалась даже прикоснуться к нему.

– Лиза, в каком ты году родилась?

– В году?

Девушка прислонилась к спинке стула, словно собираясь сделать прыжок назад во времени.

– Даты рождения?

Собеседница издала нервный смешок, больше похожий на всхлип.

– У меня в голове просто… пустота. Как будто меня никогда не рождали.

Руки Лизы дрожали всё сильнее.

– А родители… где они сейчас? Ты их видишь?

Девушка сжала ладони на коленях и уставилась на потолок.

– Родители… Я не помню их лиц. Не знаю, где они… или были ли вообще. Не понимаю, как можно не помнить своих родителей.

В этом признании не было ни тени позы, только отчаянная искренность. У Максима по коже пробежал холод – будто Лиза и впрямь сейчас впервые сталкивалась с этой невозможной пустотой внутри себя. Она наклонилась вперёд, кулаками упёршись в колени, и долго молчала, пытаясь выудить из темноты памяти хоть что-то – смутный силуэт за дверью, звук шагов, голос за стенкой. Но в её глазах постепенно застывало не отчаяние, даже не страх, а обречённость человека, осознавшего всю бесполезность своих попыток.

– Иногда мне кажется, что я вообще никогда не была ребёнком, – выдохнула Лиза наконец. – Будто я сразу возникла взрослой, с паспортом, адресом, банковской картой. Как инвентарь, который кто-то аккуратно выдал, проверил по списку и поставил штамп.

Она рассмеялась – коротко, сдавленно, глухо – и тут же прикусила губу, чтобы этот звук не прорвался наружу. Максим не перебивал. Он знал: иногда лучший способ помочь – это не навязывать сочувствие, не бросаться словами поддержки, а просто выждать, дать человеку договорить до конца, до самого дна.

– Я пыталась вспомнить, – сказала Лиза, – очень старалась. Может быть, я и правда сама придумала все эти воспоминания о художке, о друзьях, о детстве на даче…

Она посмотрела прямо на Максима: взгляд был прозрачный, как тонкий лёд на лужах ранней весной, под которым бурлит неведомая глубина.

– Ты веришь, что реальность можно сфальсифицировать? Не только фото, но и настоящие воспоминания?

Максим, привыкший к чёткости чертежей, к логике бетонных конструкций, впервые ощутил, что столкнулся с задачей без решения. Внутри всё протестовало – не может такого быть, человек не может не помнить своего прошлого. Прошлое накапливается, как слои краски на стенах старого дома – и даже если всё закрасить, на просвет всегда виден рельеф. Но здесь, с этой девушкой, рельефа не было: только гладкая, почти стерильная поверхность.

– Я не знаю, – честно признался Максим. – Но то, что ты сейчас чувствуешь, – это очень по-настоящему.

Лиза кивнула, будто принимала этот вердикт. В её лице было что-то странное: одновременно облегчение и глубочайшее горе. Она провела ладонями по лицу, потом по волосам, и какое-то время просто дышала, прислушиваясь к себе.

– Иногда мне снится, что у меня есть семья, – сказала Лиза. – Снится, как мама зовёт меня на кухню, а папа смотрит телевизор в соседней комнате. Но когда я просыпаюсь, ничего нет, даже обрывков. Я не помню их запаха, их голоса, даже имени. Как будто всё это – чужое, привидевшееся.

Она замолчала, и на этот раз пауза была долгой, тяжёлой – и Максим вдруг почувствовал, что чужое горе становится его собственным. Он мысленно перебрал сотни вариантов, которые мог бы предложить: пройти обследование, обратиться к психиатру, позвонить в службу поиска людей… но ни один из них не казался уместным. Всё было слишком хрупко, слишком реально и в то же время – совершенно необъяснимо.

Слёзы заблестели в глазах Лизы, но она не плакала – потому что не было воспоминаний, которые можно было бы оплакать.

– Я помню школу, помню, как рисовала, помню училище, но… лица родителей как в тумане. И квартира, где мы жили… не могу вспомнить ни улицу, ни дом. Как будто это было не со мной, а с кем-то другим. Или как будто кто-то стёр часть моей памяти.

Руки её теперь дрожали так сильно, что Лиза с трудом снова взяла бокал, но не смогла удержать – вино выплеснулось на светлую обивку дивана.

– Ох, прости! – воскликнула она, вскакивая. – Я всё испортила. Сейчас найду салфетки…

Максим осторожно взял её за руку, останавливая.

– Не беспокойся о диване, – сказал он тихо. – Ты в порядке? Выглядишь напуганной.