Возвратный рейс - Небоходов Алексей

Лиза смотрела на него широко открытыми глазами, в которых плескался неприкрытый страх.

– Я не знаю, – прошептала она. – Я не знаю, кто я. Иногда мне кажется, что моя жизнь началась совсем недавно, а всё, что было до – просто придуманная история. Как будто я проснулась однажды уже взрослой, с набором воспоминаний, которые не мои. Это безумие, да?

Максим смотрел на неё, не в силах произнести ни слова. Этот страх в её глазах был физически ощутим – живой, пульсирующий, заполняющий пространство между ними. Он хотел протянуть руку, обнять её, сказать, что понимает, что знает больше, чем может признать. Но вместо этого просто смотрел, не смея нарушить хрупкий момент откровения, который мог приблизить их к истине или навсегда оттолкнуть друг от друга.

– Нет, – наконец тихо произнёс Максим. – Это не безумие.

Внутри боролись два противоположных желания: рассказать Лизе всю правду – о прежней жизни, о самолёте, о том, как она умерла сорок лет назад, – или защитить от этого знания, которое могло сокрушить её хрупкое равновесие. Максим выбрал средний путь.

– Многие люди испытывают… провалы в памяти, – осторожно подбирая слова, сказал он, пока его пальцы легко, почти невесомо поглаживали её запястье. – Иногда это последствия стресса или травмы.

– Но не помнить своих родителей?

Она нервно потерла лоб, пытаясь физическим усилием выдавить оттуда воспоминания.

– Это же ненормально. Как такое может быть?

Её руки тряслись так сильно, что Максим накрыл их своими, ощущая прохладную влажность кожи. Страх делал её пальцы ледяными.

– Расскажи мне, что ты помнишь точно, – мягко попросил он. – Какие-то документы, фактическую информацию о себе.

Лиза глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. Она отвела взгляд в сторону, словно ответ был где-то там, за окном, среди огней ночного города.

– У меня есть паспорт, – медленно начала она. – На имя Елизаветы Мининой. Дата рождения…

Она запнулась, моргнула несколько раз.

– Двадцать шестое мая 2005-го. Но это просто цифры на бумаге. Я не помню ни одного своего дня рождения. Ни торта со свечками, ни подарков, ни лиц гостей. Будто всё происходило с кем-то другим.

Пальцы начали выстукивать нервный ритм по подлокотнику кресла. Неосознанное, почти судорожное движение.

– У меня есть банковский счёт. Он появился… не знаю когда. Просто был всегда. Иногда на него приходят деньги за мои работы. Иногда я снимаю их, чтобы купить краски или еду. Но я не помню, как открывала его.

Максим слушал, не перебивая. Каждое слово было ещё одним подтверждением невозможной догадки, которая с каждым днём становилась убедительнее: перед ним не просто похожая на Лизу девушка, а сама Лиза – каким-то образом возрождённая, но лишённая воспоминаний о прежней жизни. И, судя по всему, не имеющая настоящих воспоминаний о нынешней.

– А квартира? – осторожно спросил он. – Ты помнишь, как в ней поселилась?

Лиза прикрыла глаза, лоб прорезала глубокая морщина, которую Максим так хорошо помнил – точно такая же появлялась у прежней Лизы, когда она сильно сосредотачивалась.

– Нет, – выдохнула она. – Просто в какой-то момент я осознала, что живу там. В ящике стола лежали документы на квартиру, оформленные на моё имя. Я не помню, как получала. Не помню, как въезжала. Не помню первую ночь там.

Голос стал глуше, стал более сдавленным. Она поднесла руку к горлу – не хватало воздуха.

– Максим, – произнесла она тихо, с нотками паники в голосе, – ты понимаешь, о чём я говорю? Это как… как если бы кто-то создал человека и поместил его в середину жизни. Дал имя, документы, жильё, навыки… но забыл вложить воспоминания. Я только сейчас это поняла. Иногда я думаю, что со мной что-то случилось, – продолжила она тихим, едва слышным голосом. – Какая-то авария, амнезия… Но тогда бы я помнила хотя бы что-то. А у меня в голове… пустота. Белый шум вместо детства. Фотографии из интернета вместо школьных воспоминаний. Я родилась взрослой.

Максим сглотнул комок в горле. Он знал, что должен что-то сказать, как-то утешить, но слова застревали. Как объяснить то, что он сам едва начал понимать? Как признаться, что, возможно, она действительно родилась взрослой – возрождённая душа той, кого он потерял сорок лет назад?

– А самое странное, – продолжила Лиза, пальцы нервно перебирали край платья, сминая и разглаживая ткань, – что иногда мне кажется, будто я помню то, чего не могла видеть. Вот как сегодня, с этими колоннами и фонтанами. Или места в Москве, которые выглядят сейчас совсем иначе, но я помню их… другими.

Дыхание участилось, на верхней губе выступили капельки пота. Весь вид говорил о крайнем волнении – расширенные зрачки, бледная кожа, руки, которые не могли найти покоя.

– А были у тебя… друзья детства? Первая любовь? – Максим старался, чтобы голос звучал спокойно, но внутри всё сжималось от осознания того, как мучительно для неё это признание.

Лиза горько усмехнулась:

– Я могу придумать их, если хочешь. Рассказать о мальчике из соседнего подъезда, о лучшей подруге в школе, о первом поцелуе на выпускном… Но это будут просто истории. Картинки, собранные из фильмов, книг, чужих разговоров. В них не будет ни одного реального чувства, ни одного настоящего лица.

Она встала, подошла к окну. Отражение в тёмном стекле наложилось на огни ночного города, создавая призрачный, нереальный образ. Пальцы легко коснулись стекла – она пыталась дотянуться до другой Лизы в отражении, поговорить с ней, спросить, кто она на самом деле.

– Я должна проверить, – сказала она, не оборачиваясь. Пальцы сжались в кулаки. – Найти школы по дате в паспорте. Поговорить с учителями. Может, кто-то вспомнит меня. Должен же быть хоть кто-то, кто…

Она резко замолчала, плечи поднялись и опустились с глубоким вдохом.

– Но что, если никто не вспомнит? Что, если до двадцати лет меня просто не существовало?

Плечи вздрогнули, она обхватила себя руками – пыталась удержаться от распада на части. Максим встал, подошёл, осторожно положил руки на её плечи. Она не отстранилась, и это придало ему смелости притянуть к себе, обнять со спины, позволяя опереться на него, почувствовать силу и надёжность.

– А знаешь, что самое страшное? – прошептала она едва слышно. – Я не знаю, кто я. Но, когда рисую, особенно эти старые виды Москвы или странные картины с самолётами… мне кажется, я ближе всего к тому, чтобы это понять. Рука помнит больше, чем голова.

Максим сглотнул комок в горле. Слова подтверждали его догадку – где-то глубоко внутри этой молодой женщины жила память другой Лизы, его Лизы. И прорывалась наружу в рисунках, в снах, в странных знаниях о местах и временах, которых она не могла помнить.

– Иногда, – продолжила Лиза тихим, почти не различимым за шумом кондиционера и тиканьем часов голосом, – я боюсь, что на самом деле я не настоящая. Что я… не знаю… какой-то эксперимент? Сбой в матрице? Призрак кого-то другого?

Она повернулась в его объятиях, взглянула в глаза. По щекам текли слёзы, но голос стал тверже:

– Я только сейчас поняла, что ничего о себе не знаю. Со мной что-то не в порядке. Иногда мне кажется, будто я проживаю чужую жизнь.

Эти слова повисли между ними – страшные, отчаянные и пугающе близкие к истине. Максим смотрел в её глаза и видел там вопрос, который преследовал его последние дни: кто она? Откуда? Почему?

Он знал, что должен что-то ответить. Должен либо солгать, успокоить пустыми фразами о том, что такое бывает, что память иногда подводит, либо рассказать правду – настолько, насколько сам понимал. Но в это мгновение, глядя на мокрое от слёз лицо, чувствуя, как дрожит её тело в его руках, он не мог найти слов.

Вместо этого он притянул её к себе, крепче обнял, позволяя выплакаться на своём плече. Ответы могли подождать. Сейчас ей нужна была не правда, какой бы она ни была, а просто человек рядом – тот, кто не отвернётся, узнав о пустоте внутри, кто примет такой, какая она есть, с памятью или без неё.