Последний Паладин. Том 17 (СИ) - Саваровский Роман

— А я говорю не про Камиллу, а про Октавию, — сказал я и повторил вопрос, — передать ей твои слова? Ты ведь так за всю жизнь с ней ни разу нормально не поговорила.

— Ошибаешься, — оскалилась на меня как дикий зверь Аглая.

— Та маленькая девочка в западном терминале не была настоящей Октавией, ты же это понимаешь?

— Так ты и ее видел, — уже перестала удивляться бывшая Великая Княгиня Астрала, и вместо того, чтобы злиться, подняла на меня взгляд и вдруг спросила, — как она?

— Ушла вместе с Вильгельмом, — произнес я, и, взмахнув рукой, добавил, — мирно.

И одновременно с взмахом моей руки в голове Аглаи появилось воспоминание. Мое воспоминание, где образ Вильгельма фон Грэйва и маленькой девочки Октавии мирно и спокойно покидает наш мир с улыбками на устах.

Аглая тоже улыбалась, а по ее румяным щекам текли слезы.

— С-спасибо, — прошептала она дрожащими губами, после чего, пряча заплаканные глаза, подошла к стене и сняла оттуда одну из картин.

И к моему удивлению, вела она не на выход из этого пространства. А наоборот, вела куда-то глубже. В место, вход в которое я не видел до этого даже Истинным Зрением.

— Я действительно не могу рассказать тебе о клятве, Маркус, — тихим, словно боясь собственных слов голосом, произнесла Аглая, — но я могу показать тебе ту, кто может.

И с этими словами бывшая Великая Княгиня Астрала протянула мне в руки картину, на которой была изображена белокурая женщина в окровавленном платье, на коленях которой лежал мертвый голубоглазый мужчина.

Глава 11

Едва я коснулся картины, как она без прелюдий и предупреждений втянула меня внутрь. От неожиданности я даже потерял равновесие, и спустя секунду осознал себя лежащим на сырой земле.

— Как бестактно, даже не попрощалась, — пробурчал я, поднимаясь на ноги.

А когда отряхнулся и осмотрелся, понял, что нахожусь на каком-то холме. Его слабо освещал пробивающийся с затянутого тучами неба солнечный луч. Сам воздух был тяжелым и плотным, а сырая земля насквозь пропитана кровью.

В небе кружили хищные птицы, а все подходы к холму были усеяны свежими трупами. И один из этих многочисленных трупов сжимала в объятиях белокурая женщина.

Мое появление она проигнорировала или же вовсе не заметила.

Гадать что из двух верно, я не стал, и просто направился к ней. И чем ближе подходил, тем отчетливее ощущал ее отчаяние, скорбь и боль, из которых буквально состояло все пространство вокруг нее.

Ментальный шквал инородных чувств неслабо бил по мозгам, и чтобы просто приблизиться, пришлось постараться.

И едва я это сделал, как голова белокурой женщины медленно повернулась на меня. Безэмоциональное лицо было не совсем тем, что я ожидал увидеть, но факт оставался фактом. Она выглядела скорее безучастным наблюдателем, чем участницей событий.

Однако ее выдавали глаза. Полные боли и скорби глаза, и лишь отчаяние в нем уступило место смирению.

Интересно, сколько тысяч раз ей потребовалось пережить этот момент, чтобы добиться этого.

— Ты не местный, — окинув меня взглядом, произнесла женщина.

— Это верно, — с усмешкой окинул я окрестности холма, — для местных я слишком живой.

— Это всегда можно исправить, — без эмоций ответила она, нежно прикрыв веки лежащему у нее на руках мужчине.

После чего вернула взгляд на меня. Выглядело это жутковато, а ощущалось еще хуже. Словном ментальная ракета взорвалась в голове адской вспышкой. И только когда это не сработало, на лице женщины появилась первая эмоция.

Удивление.

— Кто ты такой? — спросила она, аккуратно переложив голову мертвого мужчины на влажную землю, после чего медленно поднялась на ноги.

— Друг.

— Друг? — саркастично фыркнула женщина и обвела взглядом поле из трупов вокруг, — и где ты был раньше… «друг»?

— Долгая история, — пожал я плечами, — и боюсь у нас не так много времени, чтобы я успел ее рассказать.

— Это верно, — не стала отрицать женщина, после чего слегка сощурилась, словно бы присматриваясь в мои черты лица повнимательнее, и добавила, — Паладин. Чего ты хочешь?

— Ответов.

— Ответов, — вновь с саркастичной улыбкой повторила за мной женщина, — тогда ты ошибся дверью.

— Картиной, — внес я ценное уточнение.

— А? — не поняла она.

— Забей, — вздохнул я, и в свою очередь окинув женщину сканирующим взглядом, добавил, — Первая.

— Первая, — опять повторила за мной и скривилась женщина от этого слова, как от кислого лимона, — зови меня Гвиневра.

— Тогда и ты можешь звать меня по имени, — ответил я любезностью на любезность, — Маркус.

— Маркус, — стал я уже привыкать к ее странной манере повторять, — Паладин Тьмы, значит, — задумчиво и не особо удивленно произнесла женщина, — Выходит, ты действительно вернулся.

— Выходит, что так, — развел я руками, — позволь спросить, зачем ты это делаешь?

— Это делаю? — с легким недоумением переспросила Гвиневра.

— Переживаешь это снова и снова, — обвел я пальцем пространство, — уверен, в твоей жизни были и более приятные воспоминания. Почему именно это?

— Чтобы не забыть, — без эмоций ответила женщина, подставляя ветру длинные белые волосы, после чего глядя на горизонт, добавила, — ты не найдешь здесь то, чего ищешь, Паладин. И я искренне советую тебе уйти до того, как они придут.

— Я не боюсь фантомов трехсотлетнего воспоминания.

— А зря, — покачала головой Первая, — ведь чем старее воспоминание, тем опаснее его фантомы.

— Поэтому ты не уходишь? Нравится страдать?

— Я же уже сказала, — стал чуть более резким ее голос, — я здесь, чтобы не забывать. Чтобы помнить. Чтобы помнили… потомки.

Последнее слово она произнесла неуверенно, и за эту неуверенность я зацепился, сделав шаг вперед и спросив:

— И Октавия?

От этого имени женщину передернуло, а ее безэмоциональное до этого лицо исказилось гримасой ярости. В мгновение ока Первая оказалась передо мной, а полупрозрачный астральный клинок был приставлен к моему горлу.

— Не смей произносить ее имя здесь, — холодно процедила Гвиневра, после чего отстранилась на шаг, но изящный изогнутый клинок не убрала.

— Почему? Она ведь твой последний потомок.

— Потомок, который не хочет помнить, не потомок. Она… — скрежетнула зубами Первая, — эта девка… оборвала связь с Астралом. Перечеркнула все, что я сделала! И теперь все эти жертвы… все жертвы оказались напрасными! ВСЕ, ЧТО СДЕЛАЛА, БЫЛО ЗРЯ! — взорвалась яростью белокурая воительница и вонзила в меня свои пылающие ненавистью глаза.

— Винишь в этом меня? — выдержав этот способный выжечь напрочь волю любого смертного взгляд, спросил я.

— Нет, — выдала она, чуть сбавив напор, — это моя ошибка. И мое бремя, — после чего сделала небольшую паузу и неожиданно спросила, — как там Бореслав?

— Бодрячком для трехсотлетнего старика, — улыбнулся я, — извинения передавал.

— Извинения? Кому? — опустила клинок женщина.

— Тебе и передавал, — пожал я плечами, и с небольшой паузой добавил, — и Третьему.

От этого имени женщину передернуло, и она скосила взгляд на труп голубоглазого мужчины, которого обнимала, когда я вошел.

— Старик переживал, что подвел вас. Переживал, что его не было рядом, когда это случилось, — произнес я спокойным голосом, и сделав шаг вперед, спросил, — это ведь тот день? Что здесь случилось?

— Все, — грустно ответила Гвиневра, — их было больше. Нас разбили. Нас окружили. Нам… не оставили выбора, — дрогнул ее голос, — передай Бореславу, что мне жаль… мне так жаль… — потекли слезы по ее щекам, — но я не могла поступить иначе… не могла…

Прошептала она, и в этот момент я услышал шорох на вершине холма. И там, в месте куда бил робкий луч солнца, на свет вышло два ребенка. Один с голубыми глазами. Другой с белыми. Мальчик и девочка, держась за руки выглянули на нас, и тут же испуганно спрятались обратно.

Движение же по периметру стало более отчетливым, и на границах пространства из темноты стали появляться сотни медленно приближающихся силуэтов. А по мере того, как они приближались, становился все более тусклым единственный луч солнца в этом мрачном залитом кровью месте.