Лекарь Империи 12 (СИ) - Лиманский Александр

— Отлично. Если будут какие-то изменения в их состоянии, любые изменения, немедленно звони мне. В любое время дня и ночи.

Я развернулся и пошёл обратно, оставив Бессонова разбираться с бумажной работой и организационными вопросами. Хоть где-то слава, которая шла впереди меня пригодилась и не нужно было что-то доказывать.

В голове уже крутились следующие шаги, следующие проблемы, которые нужно было решить.

Коридор третьего этажа был пуст в это время ночи. Только дежурное освещение, создающее странные тени в углах, и далёкий гул вентиляции где-то под потолком. Я шёл медленно, погружённый в мысли, и мои шаги гулким эхом отражались от стен.

— Отличный ход с МРТ, двуногий, — раздался в моей голове знакомый саркастичный голос. Фырк материализовался на моём плече, устроился поудобнее и принялся чесать за ухом задней лапкой. — Официальный статус пациентов, время для размышлений, данные для анализа. Почти как настоящий стратег. Но это всё отвлекающие манёвры, и ты это прекрасно понимаешь.

— Знаю, — мысленно ответил я.

— Что ты будешь делать с червём в её голове? — продолжил Фырк, и в его голосе появились непривычно серьёзные нотки. — Собираешься снова играть в ментального хирурга? Напомнить тебе, чем закончилась прошлая попытка? Истошные крики, вывернутые от боли глаза, полная потеря контроля над ситуацией. Катастрофа, если называть вещи своими именами.

Я остановился у окна и уставился в темноту за стеклом.

— Я не могу, Фырк. Я видел её глаза, когда причинил боль её отцу. Этот ужас и предательство во взгляде. Если я причиню боль ей, если она посмотрит на меня так же… я себе этого не прощу'.

— Сентиментальность, — фыркнул Фырк, но как-то беззлобно. — Ладно, я понимаю. Любовь и всё такое. Тогда нужен специалист. Серебряный в отключке, это мы уже выяснили. Но есть же этот… как его… Шпак из третьей поликлиники.

— Шпак?

— Ну да, Шпак. Леонид Аркадьевич, если мне память не изменяет. Он, конечно, не магистр ментальных искусств, так, ремесленник средней руки. Скорее коновал, чем менталист, если честно. Но основы знает. Может, он справится с такой дилетантской работой? Паразит-то явно не профессионалом ставился, я видел эти кривые, неаккуратные корни. Работа начинающего или совсем уж криворукого.

Я задумался. Доверить Веронику какому-то Шпаку? Человеку, которого даже Фырк называет коновалом?

— Нет, — решил я. — Никогда. Я не могу рисковать ею. Она слишком важна.

— Ну, тогда потренируйся на её отце! — Фырк хихикнул с циничным весельем. — Он всё равно уже не в лучшей форме, печень на ладан дышит, мозги засижены паразитом. Сделаешь пару попыток, набьёшь руку, а потом уже возьмёшься за Веронику. Практика — мать учения, как говорится'.

— Нет. — Я покачал головой. — Он какой бы ни был, но он её отец. Она его любит, несмотря на всё, что между ними произошло. Я не буду им рисковать ради собственной тренировки. Но… — я помедлил, — ты прав насчёт консультации. Найди побольше информации про этого Шпака. Я хочу с ним поговорить. Может, он хотя бы подскажет что-то полезное, даже если сам браться не станет.

— Будет сделано, двуногий. — Фырк спрыгнул с моего плеча и растворился в воздухе. — К утру найду все о нем. А ты пока иди поешь и поспи, а то выглядишь как зомби из плохого фильма ужасов.

Я вернулся к палате интенсивной терапии и обнаружил там Семёна, который возбуждённо расхаживал у двери, сжимая в руках какие-то распечатки.

— Илья! — он буквально бросился ко мне, размахивая бумагами. — ЭЭГ сделали! Смотри!

Я взял распечатку и вгляделся в волнистые линии, которые расчерчивали бумагу. Для неподготовленного глаза это были просто каракули, бессмысленные зигзаги. Но я видел в них историю, драму, проблеск надежды.

— Активность минимальная, — комментировал Семён, заглядывая мне через плечо. — Это даже не полноценные волны, так, еле заметные колебания. Но она есть, Илья! Есть! Это не изолиния, это не «овощ», как говорил Гаранин! Там что-то происходит!

Я кивнул, продолжая изучать распечатку. Семён был прав. Активность была минимальной, на грани чувствительности аппаратуры, но она была. Мозг Бореньки не умер полностью. Там ещё теплилась искра, и моя задача была раздуть её обратно в пламя.

— Хорошая работа, — сказал я. — А что насчёт МРТ?

— Записал на раннее утро, на семь тридцать. Это первый свободный слот, раньше никак. — Семён замялся. — Кстати, пока вас не было, опять прибегал Гаранин. Увидел распечатку ЭЭГ, которую я оставил на посту, схватил её, поизучал минуты две с видом эксперта, а потом фыркнул что-то про «артефакты» и «помехи аппаратуры» и ушёл писать очередную жалобу.

— Пусть пишет, — пожал я плечами. — У нас есть работа поважнее, чем отвечать на жалобы.

Мы обменялись усталыми, но понимающими улыбками. Улыбками людей, которые вместе делают что-то важное, несмотря на сопротивление системы.

— Семён, иди отдохни, — сказал я. — Ты сегодня хорошо поработал. Утром нам понадобятся свежие головы.

— А ты?

— Я… — начал я и вдруг почувствовал, как всё тело пронзила острая, почти болезненная волна голода. Адреналин, который держал меня на ногах последние несколько часов, наконец отпустил, и организм немедленно напомнил о своих потребностях. — Я, пожалуй, сначала поем.

Ночная столовая больницы была почти пустой. Только какая-то медсестра дремала над чашкой остывшего чая в углу, да буфетчица, которая работала здесь, кажется, с основания больницы, лениво посмотрела на меня и вернулась к просмотру телеперадачи.

Но когда я подошел все изменилось.

— О, Илья Григорьевич, — она подняла на меня уставшие, но добрые глаза и узнала. — Ночная смена? Голодный небось?

— Как волк, — признался я.

— Сейчас организуем. Садись, милок.

Через пять минут передо мной стояла тарелка картофельного пюре с двумя сосисками, стакан компота и кусок чёрного хлеба. Простая, больничная еда, та самая, которую обычно критикуют все пациенты и которую через неделю начинают вспоминать с ностальгией.

Но в тот момент она показалась мне самой вкусной едой на свете.

Я ел медленно, смакуя каждый кусок, чувствуя, как тепло разливается по измученному телу. За окном столовой небо постепенно светлело, переходя от чёрного к тёмно-синему, потом к серому.

После еды я добрался до ординаторской на автопилоте. Усталость наваливалась волнами, всё сильнее и сильнее, и последние метры я преодолевал практически вслепую.

Старый продавленный диван в углу ординаторской показался мне в тот момент королевской кроватью. Я упал на него, не снимая халата, и мгновенно провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Меня разбудила рука на плече. Чьи-то пальцы осторожно, но настойчиво трясли меня, вырывая из объятий сна.

— Подъём, спаситель человечества.

Знакомый голос. Я открыл глаза и увидел над собой лицо Игоря Степановича Шаповалова. Он выглядел отдохнувшим и бодрым, и на его губах играла лёгкая усмешка.

— Думал, я один тут ночую на работе? — он протянул мне руку и помог сесть. — Мой кабинетный диван ещё хуже этого, поверь. Там пружины торчат в таких местах, что утром чувствуешь себя как после допроса с пристрастием.

Я потёр лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна.

— Игорь Степанович… Который час?

— Девять утра, — его лицо посерьёзнело. — И тебя срочно вызывает Кобрук. Очень срочно.

Что-то в его тоне заставило меня окончательно проснуться. Это было не обычное «тебя хочет видеть начальство», это было «готовься к неприятностям».

— Что случилось?

— Не знаю точно, — Шаповалов покачал головой. — Но к ней с утра пораньше заявился какой-то полицейский капитан. И она после этого сразу же послала за тобой.

Капитан Лапин? Полиция. Расследование.

Я быстро привёл себя в порядок, насколько это было возможно. Умылся холодной водой в туалете, пригладил волосы, выпил полстакана воды из-под крана. Этого было недостаточно, чтобы выглядеть прилично, но достаточно, чтобы не выглядеть совсем уж развалиной.