Лекарь Империи 12 (СИ) - Лиманский Александр

Через несколько секунд её глаза начали закрываться, движения стали вялыми, неуверенными. Ещё несколько секунд — и она обмякла на сиденье, погружаясь в медикаментозный сон.

— Ты… — прохрипел Сергей Петрович, глядя на меня с ужасом. — Ты её убил! Ты убил мою дочь!

— Она спит, — сказал я, уже набирая вторую дозу диазепама. — И вы сейчас тоже уснёте. А когда проснётесь — мы поговорим. По-настоящему поговорим, без этой дряни в ваших головах.

Второй укол — ему. Он попытался сопротивляться, попытался оттолкнуть мою руку, но его истощённое тело было слишком слабым, а я был слишком решителен. Игла вошла в его плечо, лекарство потекло в мышцу.

Он отключился почти мгновенно — ослабленный организм, низкая масса тела, нарушенная функция печени. Препарат подействовал даже быстрее, чем я ожидал.

Я выпрямился и наконец позволил себе выдохнуть. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но главное было сделано. Они оба спали в безопасности и были под моим контролем.

Теперь нужно было довезти их до больницы.

Я повернулся к таксисту, который всё это время сидел неподвижно, вцепившись в руль, и смотрел на меня так, словно увидел привидение или пришельца с другой планеты.

— Извините за беспокойство, — сказал я, доставая бумажник из кармана. — Сколько я вам должен за поездку?

Он назвал сумму — голос его дрожал, и цифра была явно завышенной, но мне было абсолютно плевать. Я сунул ему деньги — даже больше, чем он просил — и повернулся к Сергеичу и Лёхе, которые стояли у скорой и наблюдали за происходящим с выражением глубочайшего недоумения на лицах.

— Помогите перенести их в машину, — сказал я. — Это мои пациенты. Острый психоз, вызванный магическим воздействием. Везём в больницу, в изолятор.

Лёха открыл рот. Видимо, собирался снова завести свою песню про протоколы и правила, но Сергеич хлопнул его по плечу, и довольно сильно:

— Делай, что доктор говорит. Вопросы потом.

Мы перетащили Веронику и Сергея Петровича в скорую, уложили на носилки. Я сел между ними, контролируя дыхание и пульс — диазепам в таких дозах теоретически мог вызвать угнетение дыхательного центра, особенно у ослабленного пациента вроде Сергея Петровича.

Обратная дорога заняла минут десять.

Я смотрел на спящее лицо Вероники. Спокойное, расслабленное, без той чужой злобы, которая искажала его несколько минут назад. И думал о том, что всё это лишь временное решение.

Диазепам выведется из организма через несколько часов, паразит снова проснётся, и мы вернёмся к тому, с чего начали.

Мне нужно было найти способ избавиться от этой дряни раз и навсегда. Серебряный говорил, что сможет помочь, когда вернётся из столицы, но это будет через неделю. Слишком долго. Слишком много всего может случиться за неделю.

Сначала — довезти их до больницы. Устроить в палату. Убедиться, что они в безопасности. А потом уже думать о следующих шагах.

Мы въехали на территорию больницы, и я позволил себе выдохнуть. Кажется — только кажется — самое страшное было позади.

Когда я выкатывал каталку с Вероникой в приёмный покой, ко мне подбежал Семён Величко.

— Илья! — он схватил меня за рукав, останавливая. — Подожди! Там… тот мужик, которого ты привёз раньше… Борис…

— Что с ним? — я почувствовал, как внутри снова поднимается ледяная тревога, как сжимается что-то в груди.

Величко покачал головой, и в его глазах я увидел то, чего боялся больше всего.

— Хуже. Он в коме. Зрачки не реагируют на свет, рефлексы отсутствуют, на ЭЭГ — минимальная активность. Похоже на… — он запнулся. — Похоже на гипоксическое повреждение мозга.

Глава 8

Коридоры Центральной Муромской больницы ночью выглядели совсем иначе, чем днём. Не было толп посетителей с пакетами апельсинов и термосами домашнего бульона. Не было очередей у кабинетов, не было громких разговоров и детского плача.

Только тишина, прерываемая далёким писком мониторов из палат, да редкие фигуры ночных дежурных, которые появлялись из-за поворотов, как призраки, и так же бесшумно исчезали.

Я шёл быстрым шагом, почти бежал, и мои ботинки стучали по линолеуму, разбивая эту больничную тишину. Семён Величко едва поспевал за мной, его халат развевался на ходу, а дыхание становилось всё более тяжёлым.

— Илья, — он наконец догнал меня и пристроился рядом, стараясь подстроиться под мой темп. — Если позволишь… Я никогда не сталкивался с таким сложным случаем постреанимационной болезни. Можно я буду ассистировать? Даже просто на побегушках, принеси-подай, я понимаю, что мой уровень пока не тот. Но я хочу понять, как ты мыслишь. Как будешь его вытаскивать.

В его голосе было что-то, что заставило меня на секунду замедлить шаг и посмотреть на него. Не праздное любопытство. Интерес человека, который хочет учиться. Хочет стать лучше и понять, как спасать тех, кого другие уже списали со счетов.

Я таких людей уважал. В прошлой жизни и в этой.

— Хорошо, — кивнул я, не сбавляя шага. — Держись рядом, Семён. Смотри, слушай и не мешай. Будут вопросы, задавай потом, когда будет время. Сейчас главное — время. Каждая минута, которую мы теряем, это ещё тысяча погибших нейронов в его голове.

— Понял, — Семён кивнул с такой серьёзностью, словно я только что посвятил его в рыцари. — Буду как тень. Ты меня даже не заметишь.

Мы свернули в крыло интенсивной терапии, миновали пост дежурной медсестры, которая подняла на нас усталые глаза и тут же опустила их обратно к журналу, и наконец остановились перед дверью палаты.

За этой дверью лежал человек, которого я только что вырвал из лап смерти. Человек, чьё сердце остановилось на семь минут, пока я качал его грудную клетку в грязной квартире, в полицейской машине, на подстанции скорой помощи.

Теперь он находился в коме, и никто, включая меня, не знал, сможет ли он когда-нибудь открыть глаза и узнать собственную жену.

Я толкнул дверь и вошёл.

Палата интенсивной терапии встретила меня знакомым концертом медицинской аппаратуры. Ритмичный писк кардиомонитора, мерное шипение аппарата искусственной вентиляции лёгких. Тихое гудение инфузомата, который гнал в вены пациента коктейль из препаратов, поддерживающих его хрупкое существование. Запах антисептика, смешанный с чем-то ещё, чем-то неуловимо больничным, что навсегда въедается в память каждого, кто провёл достаточно времени в этих стенах.

Боренька лежал на кровати, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Его лицо было серым, неподвижным, с закрытыми глазами и слегка приоткрытым ртом, в который уходила интубационная трубка. Грудная клетка мерно поднималась и опускалась в ритме, заданном аппаратом ИВЛ.

Но не это привлекло моё внимание в первую секунду.

У постели пациента стоял человек, которого я раньше не видел. Мужчина лет пятидесяти пяти, в безупречно выглаженном белом халате поверх дорогого костюма, с очками в тонкой золотой оправе и выражением лица, которое я мгновенно классифицировал как «профессорское высокомерие».

Он просматривал данные на мониторе с видом знатока, который снисходит до осмотра работы подмастерьев.

Когда он услышал звук открывающейся двери и повернулся ко мне, на его лице появилась улыбка. Но это была не дружелюбная улыбка коллеги, а снисходительная гримаса человека, который заранее знает, что он умнее всех присутствующих в комнате.

— А, вот и наш герой, — произнёс он голосом, который буквально сочился сарказмом. — Молодой человек, я Мастер Гаранин, заведующий неврологическим отделением. Я ознакомился с историей болезни вашего пациента, и должен сказать, что ситуация предельно ясна.

Он сделал театральную паузу, видимо, ожидая, что я спрошу «какая именно ситуация?» или проявлю другие признаки почтительного интереса к его экспертному мнению. Я молчал, глядя на показатели монитора и прокручивая в голове возможные сценарии развития событий.

— Семь минут асистолии до первой успешной дефибрилляции, — продолжил Гаранин, когда понял, что я не собираюсь подыгрывать его маленькому спектаклю. — Вы же понимаете, что это значит? Для человека с вашим… образованием… это должно быть очевидно. Кора головного мозга мертва. Необратимо, безвозвратно, окончательно. Прогноз совершенно однозначен: глубокое вегетативное состояние. Овощ, если говорить простым языком.