Лекарь Империи 12 (СИ) - Лиманский Александр

Аппарат ИВЛ мерно качал воздух в его лёгкие, кардиомонитор выписывал ровные пики сердечного ритма.

Семён Величко стоял у компьютера в углу палаты, изучая что-то на экране. Когда я вошёл, он обернулся с выражением нетерпеливого ожидания.

— Илья! Результаты МРТ пришли! Я как раз их смотрю.

Я подошёл к экрану и вгляделся в чёрно-белые срезы мозга. Диффузионно-взвешенные изображения показывали картину, которую я ожидал увидеть. И которую боялся увидеть.

Обширные зоны гиперинтенсивного сигнала в обоих полушариях. Ишемические повреждения, следы кислородного голодания, области, где нейроны погибли и уже никогда не восстановятся. Но между этими тёмными пятнами смерти виднелись другие участки. Серые, неопределённые, находящиеся на границе между жизнью и смертью.

Пенумбра. Зона полутени. Нейроны, которые ещё не погибли, но находились в шоке, на грани. Нейроны, которые можно было спасти, если действовать быстро и правильно.

— Что скажешь? — спросил Семён напряжённым голосом.

Я не успел ответить. Дверь палаты открылась, и в неё вошёл Гаранин.

Он был одет в свой безупречный белый халат, очки в золотой оправе поблёскивали в свете ламп, а на лице застыло выражение торжествующего превосходства. Он подошёл к нам, мельком глянул на экран и издал звук, который можно было интерпретировать как смесь презрения и удовлетворения.

— Ну что, Разумовский? Я же говорил! Я с самого начала говорил, а вы не слушали! — он ткнул пальцем в экран. — Вот, смотрите! Обширные диффузные ишемические изменения! Множественные очаги некроза! Мозг мёртв! Можете распечатать эти снимки и повесить себе в рамочку как памятник вашей самонадеянности!

Я не отрывал взгляда от экрана, игнорируя его выпад.

— Вы видите только то, что хотите видеть, мастер Гаранин, — произнёс я спокойно. — Да, повреждения есть. Серьёзные повреждения. Но они не тотальные. Вот здесь, — я указал на серые участки между тёмными пятнами, — и здесь, и здесь. Видите эти зоны? Это пенумбра. Это нейроны, которые ещё живы. Они в шоке, они на грани, их метаболизм замедлен почти до нуля. Но они живы. И их ещё можно спасти.

Гаранин фыркнул.

— Пенумбра! Красивое слово для самообмана. Эти нейроны умрут в ближайшие часы, максимум сутки. Это неизбежно. Никакое лечение…

— Терапевтическая гипотермия, — перебил я его.

Он осёкся и уставился на меня так, словно я только что предложил лечить пациента танцами с бубном.

— Что?

— Управляемое охлаждение тела пациента до тридцати двух — тридцати четырёх градусов. На двадцать четыре часа, возможно, дольше. Это замедлит метаболизм мозга, снизит его потребность в кислороде. Остановит отёк. И, что самое главное, прервёт каскад апоптоза.

— Апоптоза? — Гаранин выплюнул это слово, как ругательство.

— Запрограммированной клеточной смерти, — объяснил ему как студенту. — После ишемии в повреждённых нейронах запускается цепная реакция самоуничтожения. Это не мгновенный процесс, он растягивается на часы и даже дни. И его можно остановить. Охлаждение замедляет все биохимические реакции, включая апоптотический каскад. Мы дадим мозгу время. Шанс на восстановление.

Лицо Гаранина налилось кровью. Он буквально задыхался от возмущения.

— Охлаждать⁈ Пациента после остановки сердца⁈ Да вы в своём уме, Разумовский⁈ Это вызовет злокачественную аритмию! Брадикардию! Фибрилляцию! Это прямой путь на тот свет! Это запрещено всеми протоколами! Шарлатанство, а не лечение!

— Мастер Гаранин, — я говорил терпеливо, как лектор, объясняющий азы первокурсникам, — позвольте объяснить. Наша цель — не сердце, а мозг. Сердце мы будем контролировать. Постоянный мониторинг ритма, готовность к дефибрилляции, медикаментозная поддержка. Риски есть, я не отрицаю. Но они управляемые. А польза для мозга огромна. Это современный подход, который уже доказал свою эффективность во многих случаях постреанимационной энцефалопатии.

— Современный подход! — Гаранин всплеснул руками. — И где же он доказал свою эффективность? В каких-нибудь экспериментальных лабораториях? В фантазиях молодых адептов, которые думают, что умнее всех?

— В лучших клиниках мира.

Это было правдой. В моём мире, в моей прошлой жизни, терапевтическая гипотермия после остановки сердца была стандартом лечения. Я сам применял её десятки раз. И видел, как люди, которых все уже списали со счетов, приходили в себя и возвращались к нормальной жизни.

Гаранин молчал несколько секунд, буравя меня взглядом. Потом на его лице появилась злорадная усмешка.

— Всё это прекрасная теория, Разумовский. Очень прогрессивная, очень современная. Но она не имеет абсолютно никакого значения. Вы отстранены от этого пациента! Официальным приказом главврача! Вы не имеете права ничего назначать! Вы не имеете права даже находиться в этой палате!

Я кивнул. Спокойно, без тени раздражения.

— Вы абсолютно правы, Мастер Гаранин. Я отстранён. Лечащим лекарем этого пациента является ординатор Величко. И ему принимать решение.

Я повернулся к Семёну.

Гаранин тоже повернулся.

Мы оба смотрели на молодого ординатора, и я видел, как на него обрушивается вся тяжесть момента. Вся ответственность. И страх.

Семён стоял бледный, с выступившими на лбу капельками пота. Его взгляд метался между мной и Гараниным, между снимками на экране и неподвижным телом на кровати.

Он был напуган. Он сомневался. Он понимал, что от его решения прямо сейчас зависит жизнь человека.

Наши глаза встретились. Я чуть заметно кивнул ему. Ободряюще. Уверенно. «Ты справишься. Я верю в тебя».

— Ну? — Гаранин сложил руки на груди. — Что скажете, адепт Величко? Будете слушать этого авантюриста, который хочет заморозить вашего пациента до смерти? Или примете разумное решение и признаете, что случай безнадёжен?

Семён сглотнул. Я видел, как двигается его кадык, как дрожат его руки. Он перевёл взгляд с Гаранина на меня, потом на экран со снимками, потом на Бореньку.

И я увидел, как что-то изменилось в его глазах. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то ещё. Решимость. Упрямство. Та самая искра, которую я заметил в нём ещё при первой встрече.

— Я… — начал он тихо, и его голос дрогнул. Он откашлялся и заговорил снова, уже твёрже. — Я согласен с Ильёй. Я хочу спасти пациента, а не смотреть, как он умирает. И хочу попробовать, хочу сделать всё возможное. Мы будем проводить гипотермию.

Несколько секунд в палате стояла полная тишина. Только писк мониторов и шипение аппарата ИВЛ.

Потом Гаранин издал какой-то нечленораздельный звук, что-то среднее между рычанием и визгом. Его лицо перекосилось от ярости.

— Вы! Вы оба! — он ткнул пальцем сначала в меня, потом в Семёна. — Я это так не оставлю! Слышите⁈ Не оставлю! Вы ответите за убийство пациента! Вы ответите перед законом, перед Гильдией, перед всеми! Я иду к Кобрук! Прямо сейчас!

Он развернулся и вылетел из палаты, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стеклянные шкафчики с медикаментами.

Мы с Семёном остались одни. Ну, не считая Бореньки, который, к счастью, не слышал всего этого представления.

— Ну что, — Семён повернулся ко мне, и его лицо было бледным, но решительным. — Будем делать?

Я посмотрел на него. Не как на ученика или на подопечного, а как на коллегу, который только что принял одно из самых трудных решение в своей карьере.

— Будем, — я положил руку ему на плечо. — Но сначала мне кое-что от тебя понадобится. Кое-что важное.

— Что именно?

Я помедлил, подбирая слова.

— Семён… расскажи мне о своей Искре. Какая она? Что ты чувствуешь, когда лечишь? Как она течёт через тебя?

Он удивлённо моргнул, явно не ожидая такого вопроса.

— Моя Искра? Но… при чём здесь…

— При том, — сказал я, — что для того, что я задумал, мне понадобится не только оборудование и лекарства. Мне понадобится магия. И я хочу понять, как мы можем объединить наши силы.

Глава 10

Семён смотрел на меня с выражением полного непонимания. Мой вопрос об Искре явно застал его врасплох. Он ожидал инструкций по настройке оборудования, протоколов охлаждения, дозировок препаратов. А я спрашивал его о магии.