Катя помогла мне сесть, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и её руки на моих плечах задержались чуть дольше, чем было необходимо. Она опустилась передо мной на колени, глаза пробежали по моему телу, оценивая повреждения. Её губы сжались в тонкую линию при виде самых глубоких ран.
— Идиот, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал, и её пальцы дрогнули, когда она начала обрабатывать раны. — Ты и правда мог погибнуть… Весь в порезах, многие глубокие, Женя!
— Это временно, — попытался отшутиться я. — Через час заживёт.
Катя подняла на меня взгляд, и в её глазах было что-то такое, от чего не хотелось спорить.
— Заткнись и не двигайся, — велела она внезапно охрипшим голосом. Склонилась ближе, начиная обрабатывать рану с осторожностью, которая никак не вязалась с её резким тоном. Её пальцы двигались мягко, почти нежно — она старалась причинить мне как можно меньше боли.
Её волосы выбились из хвоста и упали ей на лицо, и она раздражённо сдула их в сторону, не отрывая рук от моего бока. Я поймал себя на том, что смотрю на изгиб её шеи и на то, как сосредоточенно она хмурит брови.
— Почему ты нервничаешь? — спросил я тихо.
— Что?
— Что непонятного было в вопросе?
— Потому что! — отрезала Катя, и её щёки определённо порозовели сильнее. Она не смотрела мне в глаза, сосредоточенно наматывая повязку. — Потому что… потому что кто-то должен следить, чтобы ты не сдох от собственной глупости.
Её руки едва заметно дрожали, но я всё равно почувствовал.
— Катя.
— Да господи боже, помолчи ты хоть чуть-чуть. Дай ранам затянуться, — она закончила с повязкой на боку и перешла к ране на плече, её лицо оказалось совсем близко к моему
— Ты чуть не умер там, ты понимаешь это, нет? Я вообще…
Она не договорила, и я увидел, как её челюсть напряглась. Катя моргнула несколько раз, быстро, словно пыталась прогнать что-то из глаз, и снова склонилась над моим плечом.
— Всё не так плохо, первый монолит мы уничтожили, — сказал я, пытаясь сменить тему.
— Я в курсе. Я там была, помнишь?
Мы сидели в тишине, пока Катя заканчивала обрабатывать раны. Регенерация делало своё дело — повреждённые ткани начинали срастаться, боль постепенно отступала, но Катя всё равно не останавливалась, проверяя каждую царапину и каждый порез.
Серое небо Второго слоя висело над нами неизменной пеленой. Ментальное давление Моррайи никуда не делось, но после уничтожения монолита оно словно немного ослабло — совсем чуть-чуть, едва заметно, но я определённо чувствовал разницу.
Катя закончила с повязками и осталась сидеть рядом со мной — ближе, чем обычно позволяла себе. Её колено касалось моего бедра, и она не делала попытки отстраниться.
— Интересно…
— Что? — не понял я.
— Спал ты с теми двумя, а раны тебе я обрабатываю. Какая прелесть, — она фыркнула.
— Ты хочешь поговорить об этом?
Она повернула голову и посмотрела на меня прямо, не отводя взгляда, и я увидел в её глазах решимость:
— Я видела вас, — её голос дрогнул, несмотря на все попытки сохранить его ровным. Она отвернулась.
Я не стал отпираться или делать вид, что не понимаю, о чём она говорит. Не стал искать оправданий или придумывать объяснения, которые могли бы смягчить ситуацию. Поэтому просто кивнул:
— Да, я тоже там был. Помнишь?
— Секс втроём, — она произнесла эти слова так, словно они оставляли горький привкус на языке, и её голос. — Классика гаремного жанра, как в тех дурацких книжках.
— Да, они пришли ко мне. Милене нужно было снять стресс, — я усмехнулся. — А Лиандра осталась. Как-то так.
Катя резко повернулась ко мне и злобно процедила:
— И ты, конечно, героически сопротивлялся их предложению? Пытался отказаться, но они тебя уговорили?
— Нет, — я покачал головой. — Не сопротивлялся. Не буду врать тебе об этом. Мне весьма понравилось, круто было. Поэтому повторили. А что?
Повисла тишина, нарушаемая только тихим дыханием Куколки у входа и далёким шелестом ветра снаружи. Катя отвернулась от меня, и я видел, как едва заметно вздрагивают её плечи.
— Послушай меня внимательно, — я выпрямился, игнорируя слабый протест заживающих ран, и мягко коснулся её плеча. Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. — Я не собираюсь извиняться за то, что произошло.
Она всё ещё не смотрела на меня.
— То есть ты даже не чувствуешь никакой вины? — её голос был глухим и сдавленным.
— Нет, а что, должен?
— Ну ты…
Она замолчала, но не повернулась. Я молчал, и она сдалась.
— И что? — спросила Катя, и её голос дрожал. — Романтика у вас такая, да? Всем хорошо?
— Романтика? С каких пор ты решила, что я такой человек? Отличная физическая разрядка после смертельно опасной ситуации. Ничего больше, ничего меньше.
Так, ну это уже просто невозможно. Раз она сама не знает, что делать и чего хочет, то пусть уже решит.
Я осторожно потянул её за плечо, заставляя повернуться ко мне. Она сопротивлялась секунду, потом уступила, и я наконец увидел её залившееся краской лицо.
— Иди-ка сюда.
— Женя… — её голос сорвался.
Я наклонился вперёд и поцеловал её.
Но не резко, а наоборот — мягко, осторожно, давая ей возможность отстраниться, если она захочет. Но она не отстранилась. Вместо этого её руки, которые до этого безвольно лежали на коленях, поднялись и вцепились в мою рубашку так крепко, словно она боялась, что я исчезну, если отпустит.
Её губы были мягкими. Она поцеловала меня в ответ так, словно это был последний поцелуй в её жизни.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, она уткнулась лицом мне в грудь, и её плечи тряслись — от смеха или от слёз, я даже не понял.
— Козёл, — пробормотала она в мою рубашку, её голос был приглушённым и хриплым. — Ты абсолютный, законченный козёл, знаешь об этом?
— Да, мне об этом говорили.
— У тебя определённо гаремные замашки.
— Да вроде нет.
— Я должна была бы возненавидеть тебя за всё это.
— А ты пыталась?
— После того как увидела вас? А ты как думаешь⁈ — она отстранилась и всплеснула руками. — Да, твою мать, пыталась! Пыталась убедить себя, что ты не стоишь моих переживаний. А потом внезапно ты зовёшь меня через полстраны, чтобы я помогла тебе в безумной вылазке на второй слой. И вот она я! Прихожу, без вопросов и колебаний.
— Ну вот и хорошо.
— Не могу тебя ненавидеть, — призналась она и горько усмехнулась, — Что это говорит обо мне, как думаешь?
— Что ты — мой человек, — ответил я, поднимая её лицо за подбородок.
— Твой человек, — она попробовала эти слова на вкус, и на её губах появилась улыбка. — Звучит довольно собственнически.
— Потому что так оно и есть. Ты — моя, и я — твой. Это не отменяет того, что произошло с другими, но факт остаётся фактом.
Катя молчала несколько секунд, глядя мне в глаза. Потом неожиданно рассмеялась. Как-то тихо, немного истерично, словно давление, которое копилось внутри неё всё это время, наконец нашло выход.
— Боже, какой же ты… — она покачала головой, но её рука поднялась и легла мне на щёку. — Ты ведь понимаешь, что этим ничего не заканчивается? Что нам придётся разбираться со всем этим — с тобой, с твоими… подружками, с тем, как это вообще должно работать?
— Не в чем тут разбираться, Катя, — я нахмурился. — У нас просто есть, что есть, вот и всё.
— Тогда я не могу сказать, что между нами всё в порядке.
— Вот как?
— Но прямо сейчас… — она снова уткнулась мне в грудь, и обняла по-настоящему, словно наконец позволила себе то, в чём отказывала всё это время. — Давай посидим так чуть-чуть… Хорошо?
Я молча обнял её в ответ.
Куколка шевельнулась у входа, и через нашу связь я почувствовал её удовлетворение — она не понимала человеческих отношений в деталях, но чувствовала, что напряжение между нами наконец спало, и это её радовало.
Мы просидели так несколько минут — молча, обнявшись, пока серое небо Второго слоя висело над нами неизменной пеленой. Катя дышала ровно, её лицо было спрятано у меня на груди, и я чувствовал, как постепенно расслабляется её тело.
