Архитектор Душ VII (СИ) - Вольт Александр

Кабак Торбина было центром портовой жизни. Здесь пересекались пути моряков, докеров, контрабандистов и просто любителей выпить. Если кто-то и видел, с кем пил покойный, то это старый дварф или его люди.

— Схожу по делам, — бросил я коллегам, поднимаясь из-за стола.

— Надолго? — спросил Андрей, не отрываясь от писанины.

— Как пойдет. Если что — я на телефоне.

Я накинул плащ и вышел из помещения.

Сырой воздух ударил в лицо, освежая мысли. Я сел в «Имперор», завел двигатель и выехал со стоянки.

Дорога до порта заняла минут пятнадцать. Дождь усилился, дворники ритмично смахивали воду со стекла.

Я припарковал машину недалеко от входа в таверну. Внутри было тепло, накурено и шумно. Несмотря на ранний час, за столами уже сидели посетители — в основном, моряки с ночной смены и местные выпивохи. Пахло жареной рыбой, пивом и табаком.

Торбин стоял за стойкой, протирая кружку огромным полотенцем. Увидев меня, он расплылся в широкой улыбке, отложил кружку и вытер руки о фартук.

— О-о-о! — прогудел он басом. — Кого я вижу! Виктор! Какими судьбами? Давненько ты не заглядывал.

— Привет, Торбин, — я подошел к стойке, пожимая его широкую мозолистую ладонь. — Да какими я могу еще быть судьбами. Работа.

— Работа — это святое, — согласился дварф. — Чего налить? Есть отличный эль, свежий, только бочку открыл. Или, может, чего покрепче для сугреву? Погода-то дрянь.

— Кофе, — попросил я. — Крепкий и черный. И разговор есть.

Торбин сразу посерьезнел. Он кивнул, повернулся к кофемашине и начал колдовать. Через минуту передо мной дымилась чашка ароматного напитка.

— Спрашивай, — сказал он, опираясь локтями на стойку и понизив голос. — Я так понимаю, ты не про качество улова пришел узнать.

— Верно понимаешь, — я сделал глоток. Кофе был отличным, как всегда. — Слышал, в порту вчера труп нашли?

Дварф нахмурился, почесывая бороду.

— Слышал, конечно. Земля слухами полнится, а порт тем более. Говорят, мужик какой-то.

— Именно так, — кивнул я. — Так вот, Торбин. Этот мужик перед смертью хорошо поел и выпил коньяка.

Я внимательно смотрел на дварфа.

— Не припомнишь, был у тебя вчера такой клиент? Приличный, в костюме, лет сорока-пятидесяти. Может, сидел с кем-то?

Торбин задумался, глядя в потолок.

— В костюме, говоришь… — пробормотал он. — Вчера народу много было. С другой стороны, когда его тут много не бывает, хех. Но костюмы у нас редкость. Тут народ простой: роба, джинсы, тельняшки.

Он пожевал губу.

— Был один, — наконец сказал он. — Сидел вон там, в углу. — Он кивнул на дальний столик, скрытый в тени. — Тихий такой, неприметный. Заказал ужин, графинчик коньяка. Я еще удивился — коньяк у нас дорогой, не каждый работяга возьмет.

— Один сидел? — уточнил я, подавшись вперед.

— Сначала один, — ответил Торбин. — А потом к нему подсел кто-то. Я толком не разглядел, народу приперлось валом, я в мыле бегал между столами.

— Мужчина? Женщина?

— Мужик вроде, — дварф пожал плечами. — В плаще, капюшон накинут. Спиной ко мне сидел. Они поговорили недолго, выпили. Потом тот, в костюме, расплатился, и они вместе вышли.

— Во сколько это было?

— Да где-то часов в восемь вечера, может, в начале девятого.

Я прикинул время. Тело нашли днем, но смерть наступила ночью. Сходится.

— А лица того, второго, ты не видел? — спросил я с надеждой. — Хоть что-то? Особые приметы?

Торбин покачал головой.

— Не, Виктор. Темно там, да и капюшон этот… Обычный мужик. Плечи только широкие такие. Не щуплого телосложения, в общем.

Жаль. Но это уже кое-что. Значит, погибший покинул помещение отсюда добровольно.

Я постучал по столу пальцами, отпивая кофе.

— А не знаешь, новые корабли давно заходили?

Он пожал плечами.

— Да они чуть ли не каждый день туда-сюда ходят. Отсюда и проблема, что я эти лица не запоминаю, кроме вот таких вот забулдыг, как Афанасич, — он кивнул головой в сторону мужичка с седой неопрятной бородой, который уже явно крепко набрался и дремал за столом. — Его я, считай, каждый день вижу. Вернее будет сказать, что он уже тут стал предметом интерьера и я скорее волноваться начну, если он исчезнет.

Я издал хмыкающий смешок.

— Ясно. Спасибо, Торбин, — я допил кофе и положил купюру на стойку. — Если вспомнишь что-то еще или увидишь похожего типа в капюшоне — дай мне знать.

— А как же, — дварф смахнул деньги в кассу. — Я же тебе говорил, если что — я всегда помогу. Тут тебе рады.

Я кивнул ему на прощание и направился к выходу.

На улице дождь лил уже стеной. Я поднял воротник плаща и побежал к машине.

Информация была скудной, но важной. Убийца не прячется по подвалам. Он ходит среди людей, заходит в таверны, пьет, ест. Он социален и умеет располагать к себе, раз жертва пошла с ним в ночь.

Сев в машину, я достал телефон. Сообщений от Ольги пока не было.

Значит, ждем.

Я завел двигатель и медленно поехал в сторону управления, прокручивая в голове рассказ Торбина. Человек в капюшоне, крупного телосложения. Но почему жертва пошла с ним? Знакомый? Или случайное знакомство, переросшее в роковую прогулку?

* * *

Жажда мучила. Она стала не просто желанием, а навязчивой идеей, напоминавшей зуд под кожей, который невозможно унять.

Целый месяц в открытом море, среди соленого воздуха, криков альбатросов, грубых матросов и запаха тухлой рыбы, он терпел. Сцепив зубы, сжимая кулаки до белых костяшек, он заставлял себя улыбаться, тянуть лямку и притворяться одним из них — обычным грузчиком на торговом судне. Научился таскать ящики, драить палубу и быть незаметным винтиком в огромной машине.

Но внутри него разгорался пожар.

Эта жажда была с ним столько, сколько он себя помнил. Она была его первым воспоминанием: не тепло материнских рук, не вкус молока, а сосущая пустота в груди, которую нужно было заполнить.

В детстве, в трущобах портового города на другом конце света, было проще. Тогда ему хватало малого. Бродячие кошки, облезлые псы, крысы в подвалах. Их маленькие, тусклые огоньки жизни гасли в его руках, даря кратковременное облегчение. Это было… сносно. Как черствый хлеб для голодного. Грязно, пресно, но это позволяло жить.

Но он рос. И голод рос вместе с ним.

Он помнил тот день, когда впервые попробовал человека. Пьяный матрос в темном переулке. Случайность. Стычка. Его рука на горле врага… и взрыв.

Это было несравнимо ни с чем. Словно после гнилой воды из лужи ему дали глоток амброзии. Чистая концентрированная сладкая энергия. Эйфория, от которой кружилась голова. Сила, которая заставляла кровь кипеть.

С того дня пути назад не было. Он больше не мог вернуться на «подножный корм». Звериная жизнь казалась пресной, отвратительной, как помои. Ему нужен был человек.

Когда в его родном городе начали находить слишком много «уснувших» людей, а по улицам поползли слухи о демоне, он понял: пора уходить. Корабль стал идеальным убежищем. Новая жизнь, новые порты, новые лица. И бесконечная череда смертей, оставленных за кормой.

Раньше, в редкие минуты сытости, он задумывался: кто он? Почему он такой? Проклятие? Болезнь? Или он — иная ветвь эволюции, хищник, созданный, чтобы регулировать численность стада? Он искал ответы в книгах, в легендах, в глазах умирающих.

Но теперь… теперь это было неважно. Философия умерла, уступив место физиологии. Главное — унять жажду. Главное — не сорваться в безумие голода.

Питаться на борту было нельзя. Исчезновение человека в замкнутом пространстве корабля всегда вызывает вопросы. Слишком много глаз, слишком мало места, чтобы спрятать тело так, чтобы его не нашли до следующего порта. Он не мог рисковать, так как был слишком осторожен для этого. Он менял корабли, менял имена, но правило оставалось железным: не гадить там, где живешь.

Но когда тяжелый якорь с грохотом ушел на дно, а трап коснулся причала Феодосии, он понял: терпение лопнуло. Месяц воздержания превратил его в натянутую струну.