В залу начинают приходить другие люди. Приводят рослого мужчину, который закрывает глаза ладонями - зола попала. Осматриваю его ярко-красную конъюнктиву и целую, к счастью, роговицу. Промываю самодельным физраствором.
Обрабатываю парня с садинами на плечах. Удары, мелкие ожоги, кашель от угарного газа… Мы с Афонсу как-то умудряемся всем помочь.
Наконец, когда за окнами воцаряется темнота, поток людей заканчивается. Афонсу, тоже вымотанный, уползает к себе. Нам с ребятами приносят еду. Сладкий чай и густой мясной бульон, который мы едим в тишине.
Бенедикта шмыгает носом.
- Лау… Спасибо, - шепчет, прижимая к себе спящего Тьяго.
Мануэль сидит, вцепившись пальцами в край софы.
- Да. Спасибо, - хрипит серьёзно. Но лицо его в неверном свете кажется высеченным из камня.
Думает о том же, о чём и я?
О том, что двери не заклинивает “просто так”!..
Потом они все засыпают, а я не могу. Ложусь на матрас, тревожно ворочаюсь. Ноздри то и дело ловят запах гари. Огонек свечи на столе, который должен успокаивать, кажется началом нового пожара!
Встаю раз в час, подхожу к Бенедикте и меняю компрессы, заставляю её ещё пить воду. Только к утру всё же проваливаюсь в забытьё…
Сон обрывается от приглушённых мужских голосов.
- Они… я надеюсь, что всё будет хорошо, - вещает Афонсу. - Баланс жидкостей восстанавливается. Ребёнок вне опасности, посмею вас обрадовать!
Он разговаривает у двери с Игнасио.
Разлепляю глаза. Сеньор тут же двигает головой, как почуяв - и наши взгляды в очередной раз сталкиваются. Я… неспешно осознаю, что вообще-то валяюсь на лавке посреди зала… И поза, кажется, у меня вольная. Невольно ощупываю свалившийся на пол плед. Задравшееся почти до бедра платье…
Сажусь - волосы падают на лицо, и я прячусь за ними на минутку от свежих впечатлений.
Но даже сквозь защитную пелену слышу неровные, жёсткие шаги.
- Ты проснулась? - звучит голос Игнасио надо мной.
- Вроде да, - со вздохом откидываю волосы.
- Пойдём со мной. Нужно поговорить.
***
Мы не поднимаемся по лестнице.
Идём в какую-то комнатку на первом… она тоже похожа на хозяйский кабинет, только старый.
Там царит приятная полутьма. Стены заставлены книжными шкафами, пахнет кожей, деревом и чем-то неуловимо мужским.
Мягкие кресла стоят у окна, небольшой столик - между ними…
Вдруг понимаю, что столик этот заставлен подносами, накрытыми салфетками.
- Садись, - кивает мне на кресло сеньор.
Серьёзно?
Ещё не до конца понимая, чего он от хочет, подчиняюсь. Игнасио - с паузой, оперевшись в какой-то момент на спинку кресла, - опускается напротив.
- Поешь, - звучит следующий тихий приказ.
- Вы… серьёзно?
- Ты меня угощала, - с мрачной, едва заметной улыбкой. - Должен же я чем-то отплатить.
И, не спрашивая, он подаётся вперёд. Сам берёт тяжёлый кофейник, разливает нам обоим кофе. Тёмная, обжигающая струя бьёт в фарфор, наполняя комнату ароматом.
Вау.
Я даже не знаю, что сказать.
Может, по правилам этого мира я должна ещё полчаса отказываться? Наверное. Но внутри у меня никакого желания отказаться нет!
Я очень хочу есть!
Взгляд скачет по столу. Там золотистые шарики сырных хлебцев - выглядят шикарно. Дольки гуавы и нежный сливочный сыр. Тонкие ломтики вяленого мяса. Ветчина, присыпанная перцем. Игнасио сам пододвигает ко мне чашку с кофе, потом - сахарницу и небольшую сливочницу… От его воинственных, длинных пальцев нет ни звона, ни лишнего движения. Будто он всегда в тайне мечтал прислужить рабыне.
Разламываю хлебец… Добавляю дольку фрукта, кладу на язык - и контраст сладкого и солёного заставляет закрыть глаза и тихо замычать.
Понимаю вдруг, что на меня опять смотрят…
Сеньорство ест медленнее - и кажется, что следит за каждым моим движением. Ловит каждое моё сглатывание, каждый вздох!
- Ваше здоровье, - смутившись салютую ему чашкой. Жар кофе растекается по всему телу. Или это не от кофе?
- У тебя… любопытные движения рук.
- А остальным пострадавшим вы тоже предложите завтрак? - пытаюсь отвлечь его от лишней мысли.
- Кто знает, - хрипло. - Зависит от того, как пройдёт с тобой.
Шутишь, да?
- Игнасио… - слетает с языка само собой. Тут же прикусываю этот язык! - Сеньор Игнасио. Спасибо. За то, что вытащили меня вчера.
Ответа нет. Мужчина пригубливает кофе, и взгляд становится каким-то совсем пронзительным, почти… раздевающим.
Моя шея, мои ключицы, выглядывающие из-под не самого чистого ворота, даже пальцы - всё ощупано издалека… Я утыкаюсь в еду, не выдержав. Кажется, что если случайно задену его рукой, нас шибанёт током.
Когда отставляю пустую чашку, сеньорство наконец меняется. Подаётся вперёд, принимая ещё более собранную позу.
- Что вчера произошло? - спрашивает. - Как начался пожар?
Закрываю глаза. Вопросы, которые я гнала от себя ночью, набрасываюсь с новой силой.
- Началось всё снаружи, - морщусь. - Мы сидели в приёмной. Я зашивала ногу Тьяго. Первыми загорелись крыльцо и веранда.
Игнасио застывает, только в глубине зрачков тлеет что-то опасное:
- Кто-то из вас что-то делал на улице перед этим?
- Нет. Конечно нет.
- Туда могли отлететь искры, например, от жаровни?
- Нет, я не готовила, и окна были закрыты!
Более того…
- Когда я выбежала в главную комнату и попыталась открыть дверь - то не смогла.
И я принимаюсь описывать. Как мы бились с этой сраной дверью, как бились со ставнями. Прошла ведь всего пара минут! Я понятия не имею, как ведёт себя древесина в местном климате - но неужели её могло перекосить от жара в столь короткий срок? Рассказываю я и про огненный коридор на вспыхнувшей веранде. Тот снова так живо встаёт перед глазами!..
Плечи сводит судорожной, гадкой дрожью. Пульс шкалит в горле.
- Что ты думаешь? - падает голос Игнасио.
- Что? Дом загорелся снаружи. В странное время: доктор Афонсу как раз ушёл! Бенедикта принесла Тьяго неожиданно, их там не должно было быть… А вот нам с Мануэлем некуда было деться. При этом Ману, хоть он и молодой парень, не мог действовать полноценно из-за ребра. Дверь и единственные два окна без решёток заклинило.
Следом за пульсом к горлу подкатывает тошнота. Запах свежей еды вдруг кажется издевательством.
Игнасио смотрит на меня в упор.
- Ты уверена?
- Да. Ещё я уверена, что был странный запах снаружи. Сначала подумала на палёную смолу, но… больше похоже на что-то горючее. Чем могли облить веранду.
Молчание становится липким, осязаемым.
- Это серьёзное обвинение.
- О да! Но, надеюсь, вы простите мне некоторую серьёзность, когда я чуть не сгорела заживо и когда всё указывает, что это было подстроено?!
Мужчина втягивает воздух. Чашка застывает в паре сантиметров от его губ, взгляд медленно смещается в сторону, в тень книжных шкафов. Желваки на скулах проступают особенно резко. Плечи похожи на натянутую дугу арбалета.
- Хорошо. Я тебя услышал.
Он отставляет чашку, пытается встать…
Видимо, опять на автомате, от этих мыслей - тоже слишком резко.
Рука хватается за спинку кресла. Пальцы до белизны впиваются в обивку, и он застревает в нелепой, полусогнутой позе.
- Как ваша нога? - Злость на весь мир вдруг вытекает из меня.
Подаюсь вперёд. Игнасио не отвечает. До меня внезапно доходит, что несмотря на весь лоск он же тоже выглядит так, будто не спал толком ночью!
- Сильно болит?
Мужчина только трёт переносицу - как-то устало.
- Сядьте обратно.
- Я пригласил тебя позавтракать. - Рука наконец улетает от лица. - А не приказывать мне.
- Извините, я ошиблась. В кресло не садитесь - лучше вот туда, на диван.
“Диван” пристроен к стене, как “уголок” в советских кухнях, там должно быть удобно.
