Доктор-попаданка для хозяина фазенды (СИ) - Шторм Елена

- Ты прожила долгую жизнь, чтобы изрекать такие мудрости? - дёргает Игнасио бровью. Я внутренне чертыхаюсь. - Слушай, Лаурита. Полковник - человек из старинного рода, который не будет поджигать чужой дом ради мести женщине. Вместе с другой женщиной и ребёнком, вместе с имуществом уважаемого доктора. В то время, как объявляет о помолвке своей племянницы с моим братом.

Ты говоришь это как раз из-за помолвки, да?

Потому что вы заключили договор. Слова Мануэля волей-неволей пролетают в голове, перед глазами темнеет.

- Может, это и не он. Конечно. Но сами факты…

- Все факты, кроме твоих слов, говорят о том, что это была трагическая случайность.

- Извините. Мне надо идти.

Сама не понимаю, как встаю. Шагаю к двери - вообще наплевав на то, как это выглядит.

- Луара, стой. Я не отпускал тебя!

Да мне плевать, отпускал ты или нет!

Ускоряясь, вылетаю из кабинета. Упираюсь в стену в коридоре, сжимаю зубы до скрипа, не в силах успокоиться. Какая же я… наивная иногда, чёрт, несмотря на прожитые годы!

Я подумала, что сеньор будет меня защищать?

А нет… То есть, конечно, он защитил уже - но было ужасно глупо поверить, что эта сказка продолжится!

Я в глубокой заднице.

Мануэль был во многом прав. Договор между знатными семьями - вот действительно важное событие для всех вокруг. А пожар, в котором пострадали рабы? Не стоит искать в нём лишнего. Невольники сами о себе позаботятся, в конце концов.

Быстро шагаю куда глаза глядят. Вокруг мелькают комнаты, полосы света и тени… внезапно останавливаюсь у кухни, заслышав голоса.

- Из-за неё? Правда что ли?! - ахает одна из девчонок, и мне чудится что-то подозрительное в этом возгласе.

- Представляешь? Ри говорит, там нашли стекло и каркас от лампы среди пепла - а лампа могла быть, ну, не целая. Поставила её на стол, искру отнесло, всё и загорелось…

- Кошмар какой! Но это получается, Лау чуть не сожгла всех?

Стекло? Что?

Внутри всё каменеет. Внезапно накатывает такая свинцовая усталость, что хочется сползти по этой стене на пол.

“Я” чуть не сожгла всех?

- Бедная… - тянет девчонка после паузы. - Жалко ведь её.

- Жалко?!

- Я тоже, бывает, могу плохо закрыть лампу. Что, и из-за меня пожар однажды случится?! Жуть какая! Но ясно, чего Лау тогда так носилась с Бенедиктой. Знала, что виновата! А что с ней будет?

- Да откуда я знаю? Об этом пока вообще велели молчать!

Отступаю от стены. Часть меня требует ворваться на кухню, взглянуть им в глаза, расспросить. Но подкатывает тошнота, и я резко выхожу на улицу.

Обвинения в поджоге, пусть даже случайном - это уже слишком.

То есть, “я”?

Во всём случившемся окажусь виноватой я?

Часть сознания ещё отказывается верить. Я делаю круг по улице. Возвращаюсь в лазарет, ложусь на одну из коек, которую мы с Бени притащили. И, игнорируя вопросы Мануэля, отворачиваюсь к стене.

На следующий день становится очевидно, что слух ползёт по фазенде.

Домашние рабыни шепчутся, завидев меня. Отводят взгляды. Я прихожу к Афонсу с утра с отчётами по больным - и он долго, сердито перекладывает вещи на столе, не глядя на меня.

- Знаешь, я чувствую себя нищим, - взъерошивает наконец седую шевелюру. - Там, в доме, были все мои книги. Копия трактата Галена. Мой лучший атлас! А теперь я из милости живу в этой кладовой!..

Его комнаты на кладовую совсем не похожи - здесь дорогое дерево и мягкие кресла. Но ему всё равно.

- Говорят, Игнасио нашёл осколки лампы… - взгляд, сверкнув за пенсне, впивается в меня.

- Я не зажигала никакой лампы тем вечером! - дёргаюсь к столу. - Зачем? Было ещё светло. А потом пришла Бенедикта, и я занялась её сыном.

- А зачем людям придумывать про лампу? - возмущённо сжимает какие-то бумаги лекарь.

- Пожалуйста, поверьте мне!

Может, я зря сделала ставку на Игнасио? В прошлый раз, с врачеванием именно этот человек первым стал моим союзником! Но сейчас…

- Твои знания... Может, и правда с тобой что-то не то? Огонь всегда приходит за теми, кто слишком горд, - бормочет Афонсу, отворачиваясь. - Нет, не важно. Просто занимайся больными в лазарете.

Он меня сейчас ещё и в колдовстве обвинять начнёт, слово за слово?

Ёжусь.

- А вы осматривали место пожара? - пытаюсь спросить, когда пожилой доктор уже выставляет меня за дверь.

- Мельком. Нечего мне там делать!

Может, мне самой надо было осмотреть его с самого начала?

И, погоревав и поругавшись мысленно ещё немного, я прихожу туда.

Но… Конечно, там ничего нет.

Только пепелище. От дома остался ужасающий скелет. Стен больше нет, и я внезапно чувствую себя как улитка, которой раздавили панцирь. Оглядываюсь. Кажется, что меня видно со всех сторон - и всем будет интересно, зачем я “вернулась на место преступления”.

Я вымазываюсь в саже. Разгребаю мусор - каркас жаровни, скрюченные останки стола, превратившиеся в пепел книги. Петли двери, оплавленные и бесформенные, живо напоминают о том, как я не могла её открыть!

Что тут можно найти? Да ничего!

И я ухожу только с новым ворохом травмирующих кадров перед глазами.

В следующие дни становится только хуже: слухи расползаются и крепнут. Я чувствую их в воздухе и в косых взглядах вокруг.

Уговариваю себя, что это не должно так уж сильно ранить.

Но почему-то меня ранит, увы. Глубоко. Осознанием, что я чуть не погибла, что боролась, как привыкла, за себя и за других. И за всё за это на меня повесили вину?

А ещё, конечно, ранит мысль, что кто-то желает мне смерти так близко!

Я словно заболеваю, не могу собраться. Понимаю, что нельзя расклеиваться - и всё равно, мне физически плохо. С Игнасио снова почти не пересекаюсь. Не знаю, почему он ещё не вызвал меня “на ковёр”, не обвинил в преступной халатности, или как это тут зовётся! Где-то я понимаю, что сеньорство, уже зная про “лампу”, говорил со мной ещё терпеливо. Можно сказать, что пощадил чувства дуры-рабыни, которая сама случайно устроила поджог, да?

Но я не хочу больше его видеть и просить помощи.

А потом… в какой-то момент понимаю - что да, меня обвинят!

Это действует как пощёчина заистерившей девице.

Мне нельзя расклеиваться. Какого чёрта я расклеилась?!

У меня новая жизнь. Невероятно ценная. Я обещала себе, что никому не позволю её портить - и тем не менее, позволяю! Кому, кстати? Надо понять, кто против меня! И действовать - пока от меня не избавились окончательно. Пока не приговорили к плетям, не потребовали продать “для возмещения ущерба” или просто не спихнули в колодец, как опасную бунтарку.

И я снова усиленно думаю, что могу сделать. Ведь можно же как-то доказать, что поджог был! В пожарах я не смыслю. Но я видела множество ожогов. Чем отличается поверхностный, обширный ожог от огня от того, что получен при участии горючего?

И прекрасным пасмурным вечером меня вдруг… осеняет!

Хватаю сломанный старый ланцент. Снова подрываюсь на место пожара. Несмотря на то, что вокруг уже вот-вот начнёт темнеть, я опять роюсь в обломках.

Соскабливаю обугленный слой с досок веранды и опорных столбов. Кончик лезвия с хрустом вонзается в уголь. Но в большинстве мест тот счищается легко - осыпается, обнажая под собой относительно нетронутую древесину.

Падаю на колени там, где раньше была входная дверь, у порога. Если жидкость текла, она должна скопиться в углах, щелях и у преград.

Ланцет входит в половицы - но вместо привычного сопротивления светлой древесины проваливается в пустоту. Счищаю слой, там уголь. Ещё сантиметр - снова уголь. Вгрызаюсь в доски! Пять миллиметров, десять, пятнадцать... Светлое нутро не показывается. Вместо него под лезвием открывается глубокая каверна. Ковыряю глубже, пока рука не начинает ныть, но сталь лишь глубже проваливается в выжженную полость!

Подношу кончик ланцета к носу. Сквозь вездесущую гарь пробивается он - маслянистый запах!