Я наклонился ближе.
— Ты сейчас внутри. Ты работаешь в Приказной избе. Ты видишь Тимофея. Слышишь разговоры.
Я положил руку на его плечо.
— Следи за ними. За Тимофеем. За Саввой, если увидишь. Узнай, что они задумали.
Анфим колебался.
Я продолжал:
— Анфим, я понимаю твой страх. Но у тебя нет выбора. Ты уже втянут. Единственный путь — вперёд.
Я сжал его плечо.
— Помоги мне выиграть. И тогда ты будешь в безопасности. Более того — ты займёшь место Тимофея. Станешь главным писарем.
Анфим посмотрел на меня, в его глазах боролись страх и надежда.
— Ты уверен, что выиграешь?
Я усмехнулся.
— У меня есть три купца. Двенадцать рыбаков. Федот — старый приказчик, который знает всё. И ты — человек изнутри.
Я выпрямился.
— Савва может быть уверен. Но он не знает, что у меня есть Федот. Не знает, что купцы отказались от денег. Он думает, что уже выиграл. Но он ошибается.
Анфим медленно кивнул.
— Хорошо. Я остаюсь. Буду следить за Тимофеем.
Я кивнул.
— Спасибо. И ещё — на суде тебя могут вызвать. Тимофей скажет, что все книги в порядке. Что нет никаких поддельных счетов.
Я посмотрел на него.
— Если это произойдёт, ты должен будешь противоречить ему. Сказать, что видел несоответствия.
Анфим задрожал.
— Но Тимофей — мой начальник…
Я перебил его жёстко:
— Тимофей — соучастник Авиновых. Когда они падут, он падёт вместе с ними. А ты — останешься. Если выберешь правильную сторону.
Анфим медленно кивнул.
— Хорошо. Я скажу правду. Если меня вызовут.
Я кивнул.
— Отлично. Теперь иди. Следи за Тимофеем. Узнай, что знает Савва. Почему он так спокоен.
Анфим кивнул, развернулся, пошёл обратно к Приказной Избе.
Я остался стоять, глядя ему вслед.
Слабое звено. Анфим на грани срыва. Но я удержал его.
Память Глеба подсказывала — управление людьми в стрессе. Нужно дать страху направление. Показать, что бегство опаснее, чем борьба.
Анфим останется. Будет следить за Тимофеем. И если нужно — свидетельствовать против него.
Но тревога не уходила.
Савва слишком спокоен. Что он знает?
Я вышел из-за угла, пошёл к площади, где уже собирался народ.
Стрельцы шли рядом.
Один из них спросил:
— Всё в порядке, Смотритель?
Я кивнул.
— Да. Всё в порядке.
Почти всё.
Я посмотрел на площадь.
Там уже стояли помосты для суда. Скамьи для судей. Место для свидетелей.
Люди собирались, шептались, смотрели.
Вся Слобода придёт. Это будет публичный суд. На виду у всех.
Я увидел Егорку, который вёл группу рыбаков. Двенадцать человек в простой одежде, с натруженными руками, загорелыми лицами.
Мои свидетели. Простые люди, которых обманывали годами.
Рядом стояли трое купцов — Никифор, Степан, Иван. Они разговаривали тихо, их лица были решительными.
Коалиция держится.
Я увидел Серапиона у края площади. Он стоял в тени, молился.
За меня. За правду.
И затем я увидел Савву.
Он стоял на другом конце площади, в окружении слуг. Его одежда была богатой, парадной. Лицо спокойное, уверенное.
Рядом с ним — Касьян. Молодой, нервный, но послушный.
А чуть поодаль — Тимофей. Писарь держал свитки, документы. Его лицо было напряжённым, но решительным.
Они готовы. Савва готов.
Я подошёл к своему месту — напротив Саввы, через площадь.
Савва увидел меня. Посмотрел прямо в глаза. И усмехнулся.
Спокойный. Уверенный. Как будто уже знает исход.
Холодок пробежал по спине.
Что он знает? Что планирует?
Я сжал кулаки.
Неважно. У меня есть правда. Есть свидетели. Есть доказательства.
Сейчас начнётся суд. И вся Слобода узнает, кто настоящий преступник.
Колокол ударил. Один раз. Два. Три.
Время.
На помост поднялся Воевода. Его лицо было суровым, официальным.
Рядом с ним — двое бояр, судей.
Воевода поднял руку. Толпа затихла.
— Собрались мы здесь, — произнёс он громко, — чтобы разобрать жалобу купцов на Авиновых. Пусть выйдут обвинители!
Я шагнул вперёд.
Никифор, Степан, Иван вышли рядом со мной.
За нами — двенадцать рыбаков.
И в стороне, в тени — Федот. Старый приказчик. Главный свидетель.
Воевода посмотрел на нас, затем на Савву.
— Пусть выйдут обвиняемые!
Савва шагнул вперёд. Спокойно. Уверенно.
Касьян пошёл за ним, нервничая.
Тимофей остался позади, держа документы.
Воевода произнёс:
— Начинаем суд!
Толпа загудела.
Последняя битва. Сейчас.
Воевода поднял руку, готовясь начать суд.
Но в этот момент на площадь вышел человек в богатой одежде — глашатай. Он нёс свиток с печатью Саввы.
Воевода нахмурился.
— Что это?
Глашатай низко поклонился.
— Ваше благородие! Перед началом суда боярин Савва Авинов просит дозволения зачитать его слово!
Воевода колебался, затем кивнул.
— Читай.
Глашатай развернул свиток, поднял его так, чтобы все видели печать. Затем начал читать громко, чётко:
— «Слово покаяния боярина Саввы Петровича Авинова!»
Толпа зашумела, затихла.
Я замер.
Покаяние? Что это?
Глашатай продолжал:
— «С великой горечью и скорбью узнал я о злоупотреблениях, творимых от моего имени! Мой сын, Касьян, и писарь Тимофей, поддавшись алчности, обманывали честных купцов и простых людей!»
Толпа загудела.
Я уставился на Савву.
Что он делает?
Глашатай продолжал читать:
— «Как отец, я несу ответственность за грехи сына! Как хозяин — за преступления слуг! И дабы не ждать суда людского, я сам, по совести своей, возместил ущерб!»
Он сделал паузу, затем произнёс громче:
— «Вчера вечером я лично вернул недоплаченные деньги всем пострадавшим купцам! Пятьдесят рублей — Никифору Торжскому! Тридцать — Степану Новгородскому! Двадцать — Ивану Костромскому! Всё честно, всё справедливо!»
Толпа одобрительно загудела.
Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.
Он присваивает себе мою победу. Говорит, что сам вернул деньги. Сам исправил ошибку.
Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит.
Гений. Он не отрицает вину. Он признаёт её. И присваивает себе роль судьи.
Глашатай поднял свиток выше:
— «И посему завтрашний суд я объявляю не судилищем, а Днём Примирения! Где я, Савва Авинов, лично гарантирую честность и справедливость впредь! Где я прошу прощения у всех пострадавших! И где мы, все вместе, начнём новую жизнь — без обмана, без алчности, в мире и согласии!»
Толпа взорвалась одобрением:
— Да! Примирение!
— Барин мудрый!
— Слава Авинову!
Воевода смотрел на свиток, затем на Савву. Его лицо было задумчивым.
Савва стоял, склонив голову смиренно. Его лицо было печальным, раскаявшимся.
Актёр. Лучший актёр в Слободе.
Глашатай закончил:
— «Да благословит нас Господь на прощение и милость! Да будет мир между нами!»
Он свернул свиток, поклонился Воеводе, отошёл.
Воевода смотрел на толпу, которая одобрительно гудела.
Затем посмотрел на меня.
— Мирон Заречный. Что скажешь?
Я стоял, чувствуя, как все смотрят на меня.
Если я сейчас скажу, что Савва лжёт, что он не раскаялся, что это фарс…
Толпа увидит меня злобным смутьяном. Который нападает на честного отца, уже исправившего ошибку.
Савва превратил суд в представление. Где он — главный благодетель. А я — тот, кто мешает миру.
Память Глеба подсказывала — гениальный PR-ход. Признать вину, но присвоить себе роль судьи. Показать себя справедливым, раскаявшимся. Выбить почву из-под обвинителя.
Я посмотрел на купцов.
Никифор, Степан, Иван стояли, их лица были растерянными.
Савва вернул им деньги. Публично признал, что обманывал. Что ещё им нужно?
Я посмотрел на рыбаков.
Они переглядывались, шептались.
Барин раскаялся. Признал вину. Обещал исправиться. Зачем судить его?
