Ставь на единорога (СИ) - Филимонова Наталья Сергеевна

Надеюсь, все так и есть. И хорошо, что он не предлагает мне ничего прямо сейчас. До своего выпуска наверняка успеет встретить не одну прекрасную девушку.

А прямо сейчас мы уже подходили к алхимическому корпусу.

…Вообще-то вчера я рассчитывала нанять для анализа следов на салфетке Марьяны Вежецкой кого-нибудь из лаборантов или аспирантов алхимического факультета. Но почему-то, когда я спросила на кафедре, к кому можно обратиться, и продемонстрировала эту самую салфетку, одна из старших преподавательниц буквально вцепилась в нее, выхватила у меня из рук, едва не обнюхала, капнула из какой-то склянки – а потом заверила, что лично проведет анализ и непременно сообщит мне о результатах. Что настолько заинтересовало уважаемую кэри Сориш, оставалось только догадываться. Точнее, я, конечно, предполагала, что кое-что могло быть нечисто, но по виду испачканной салфетки ничего подобного уж точно бы не предположила. Впрочем, я и не алхимик.

На стук в дверь нужной лаборатории никто не ответил, и я решилась приоткрыть дверь, а затем и войти.

Кэри Сориш больше всего походила ведьму из сказки – седая, сухощавая, со скрюченными пальцами, крючковатым носом, под который она вечно что-то бормотала. Вот разве что колдовала она не над котлами, а над колбами и пробирками. В ее лаборатории со всех сторон что-то кипело, булькало, дымилось и парило, а чад стоял такой, что оставалось только гадать, как эта крохотная бойкая старушка вообще способна дышать здесь. Кажется, я больше не буду удивляться, отчего после алхимиков в наших лабораториях всегда так грязно – да они в процессе своих опытов просто ничего не видят в этом чаду!

– Кэри Сориш? – я постаралась дышать через раз. Глаза мгновенно заслезились. – Ясного дня! Прошу прощения, что прерываю, я хотела только узнать, провели ли вы анализ, о котором я…

– А как же, милая! – преподавательница, которую боготворил и перед которой трепетал весь алхимический факультет до его декана включительно, улыбнулась до того ласково, что мне захотелось самой залезть в печь, пока меня туда не посадили. Кажется, я начинаю понимать, почему ее студенты говорят о ней с таким почтительным придыханием! – и анализ, и практическую работу для своих оболтусов… по выявлению запрещенных веществ. К слову, душечка, вы ведь понимаете, что об этом мы с вами должны заявить?

– О чем? – я чуть наклонила голову. – Вы ведь даже не знаете, где я взяла эту салфетку?

– Так зато вы знаете! – еще лучезарнее улыбнулась кэри Сориш.

Я переглянулась с Ратко. Кажется, не напрасно я занималась хищением мусора.

18.2

Зелья бывают разные. И запрещенные зелья в том числе.

Скажем, есть такие, что нельзя использовать на людях, зато они вполне допускаются для животных.

Или те, что можно купить только по рецепту от лицензированного медикуса.

Или…

Словом, разные бывают.

А бывают еще такие, которые запрещено не только продавать, но и производить. И даже хранить или копировать рецептуру. Если вы нашли рецепт такого зелья, как законопослушный гражданин Поллара (да и любой другой цивилизованной страны) вы должны уничтожить его немедленно – разумеется, под протокол и с множеством клятв..

И если кэри Сориш говорит о дознавателях, еще не зная, при каких обстоятельствах в мои руки попала эта самая салфетка, значит, зелье именно из таких – само существование которых под запретом.

Я прищурилась. А ведь мне крупно повезло. Кэри Сориш – такой свидетель, что лучше и не придумать. И для дальнейших моих планов тоже. Эта женщина давным-давно могла бы занять пост не только декана своего факультета, но и, при желании, ректора университета – заслуги и уважение в научных кругах вполне позволили бы. Просто она не рвалась к административной работе и предпочитала пост простого преподавателя. Но ее имя весит немало – а значит, и ее слово.

– Кэри Сориш, что вы обнаружили? – напрямик спросила я.

Особенно любопытно, что такого она увидела буквально с первого взгляда на мятую салфетку.

– А вот, взгляните-ка, моя дорогая, – она торжественно указала на ту самую салфетку, размещенную на предметном стекле. Над ней едва заметно светился мини-купол защитного поля. Я пожала плечами. Что я должна здесь увидеть? – Не видите… впрочем, ничего удивительного, здесь нужен определенный навык. Вот здесь, обратите внимание. Следы – насколько понимаю, от обычного травяного чая. Но если посмотреть немного под углом – можно заметить легкий лиловый оттенок. А если еще и понюхать… лаванда и базилик. Запах почти неощутим, но опытный алхимик обязательно насторожится. Правда… вот этот оттенок, увы, можно заметить только на подсохшем следе – в жидкости он неразличим. А запах легко маскируется среди других пряностей.

Я задумчиво кивнула. В самом деле, если заметить эти тонкости может только квалифицированный алхимик, скрывать такое можно очень долго. При этом специалист должен не просто оказаться за одним столом с предполагаемой жертвой, но и обратить внимание на едва уловимый оттенок на фактически мусоре, да еще принюхаться – довольно маловероятное стечение обстоятельств.

– Но лаванду и базилик, знаете ли, редко когда сочетают, – продолжала алхимичка. – Впрочем, в этом чае наверняка их и нет. Этот сложносоставный запах и оттенок свойственен даже в сверхнизких концентрациях одному редкому алхимическому зелью, абсолютно запрещенному во всех странах мира. Разумеется, для подтверждения подозрений потребовался полный анализ. Так называемое зелье самоубийц…

Я почувствовала, как в легких закончился воздух. Нет… это не может быть яд! Ведь не может? Когда я уезжала, Марьяна Вежецкая была жива! А…

– О, не волнуйтесь, моя дорогая, – алхимичка небрежно взмахнула рукой. – Это не яд… в полном смысле слова. Видите ли, в высоких дозах это зелье действительно вызывает у большинства людей желание свести счеты с жизнью – усиливая и концентрируя все негативные эмоции и уничтожая все позитивные… в самом деле, мало кому удается справиться с этим эффектом. Поэтому – в самом деле, не яд, приводящий, тем не менее, к летальному исходу... Однако в сверхмалых концентрациях, каковую мы и наблюдаем здесь, эффект несколько иной… собственно, если прием зелья в таком разведении однократный, это вызовет лишь приступ легкой депрессии. А вот при длительном приеме – возможны навязчивые состояния, вплоть до полного уничтожения воли к жизни… да и любой воли. Над человеком начинают довлеть самые ужасные переживания – страх, боль, чувство утраты…

– Чувство вины, – негромко подсказала я.

Вторая жизнь вдруг предстала передо мной в совершенно новом свете. Мое чувство вины за гибель всех, кого я знала, – изначально огромное, всепоглощающее – казалось бы, с годами должно было бы поутихнуть. Ведь вот они, все, кто погиб из-за меня – живы, здоровы, счастливы! Мои родители, Марек, коллеги, сокурсники… Можно все изменить и прожить по-другому. Можно многое исправить. Но вина как будто только разрасталась, заслоняя собой все. Я чувствовала себя виноватой уже и за все, что происходило в этой новой жизни. Двадцать лет – будто сквозь туман, в котором я задыхалась.

– Да, пожалуй, – донесся до меня голос кэри Сориш. – Или чувство вины. Что любопытно – стандартный осмотр у медикуса даже не выявит ничего особенного в состоянии такого человека, нужен углубленный анализ крови на специфические маркеры. То есть – нужно определенно знать, что ищешь. Зелье совершенно не вредит физическому здоровью – и в этом его коварство. Зато человеком в таком состоянии легко управлять. Он целиком полагается на того, кто дает иллюзию опоры. Зелье самоубийц абсолютно запрещено к распространению и производству во всех странах мира.

– Я поняла вас, – я сухо кивнула. – Вы не возражаете, если в дознавательский отдел мы с вами отправимся вместе? Более того, я попросила бы вас поприсутствовать… при небольшом эксперименте. Здесь, в вашей лаборатории. Это не займет много времени.