Слишком.
Потом она спокойно сказала:
— Рано.
Он не отвёл взгляд.
— Я не сказал, что уже.
— Вот и не торопитесь.
Она встала.
— У вас ещё много работы.
— У вас тоже.
— У меня её больше.
— Я могу помочь.
Она усмехнулась.
— Сначала научитесь стоять.
Он тихо рассмеялся.
И это был уже смех человека, который не собирается умирать.
А Марта, выходя из комнаты, вдруг поймала себя на мысли, от которой стало… неожиданно тепло.
Он возвращался.
Не только телом.
И это значило, что дальше будет сложнее.
Гораздо.
Но и интереснее.
Она остановилась у окна галереи, посмотрела вниз.
Двор жил.
Люди двигались.
Кухня работала.
И где-то за стенами, за полями, за рекой, ждал тот, кто рассчитывал на их медленную смерть.
Марта прищурилась.
— Ну что ж, — тихо сказала она. — Посмотрим, кто кого.
Она не пошла сразу вниз.
Остановилась у окна галереи, оперлась ладонью о холодный камень и на секунду закрыла глаза.
Надо было выровнять дыхание.
Не от усталости.
От того, что внутри вдруг стало слишком много всего сразу.
Работа. Ответственность. Злость. И ещё — это новое, неприятно тёплое ощущение, которое появилось, когда он сказал «начинаю любить».
— Рано, — тихо повторила она себе.
И резко оттолкнулась от подоконника.
Работы было столько, что на чувства времени просто не оставалось.
И это было к лучшему.
Во двор она спустилась уже собранной.
Плечи расправлены. Шаг быстрый. Взгляд — цепкий.
Колодец уже обступили женщины. Но теперь это было не ленивое перетекание воды из ведра в ведро, а работа. Две держали крышки, одна уже ставила на огонь большой котёл, и Марта заметила — не криво, не кое-как, а правильно, с подложенными камнями.
— Хорошо, — сказала она, проходя мимо.
Женщины переглянулись. Одна кивнула. Не испуганно. Не заискивающе.
Просто — приняла.
Это было важно.
Она свернула к кладовым.
Дверь была тяжёлая, с железной накладкой. У входа стоял Роб, уже с засученными рукавами, и рядом — ещё один парень, постарше, с узким лицом и внимательными глазами.
— Это Том, миледи, — сказал Роб. — Он раньше за зерно отвечал.
— Раньше? — Марта приподняла бровь.
Том пожал плечами.
— Сейчас как скажут.
— Теперь скажу я, — спокойно ответила Марта. — Открывайте.
Дверь скрипнула.
Запах ударил сразу.
Не гниль.
Но тяжесть.
Зерно. Мука. Старое дерево. И что-то ещё — затхлое, спрятанное.
Марта вошла.
И остановилась.
Полки шли вдоль стен, нагруженные мешками, бочками, ящиками. Но порядок был… странный.
Где-то много. Где-то пусто. Где-то явно прятали.
Она прошла вдоль первой стены, провела пальцами по мешку.
Мука.
Открыла.
Понюхала.
— Сырость, — сказала она.
— Чуть-чуть, миледи, — торопливо сказал Том. — Это не страшно.
— Это начало порчи, — отрезала Марта. — Если сейчас не перебрать — через месяц выбросите половину.
Она прошла дальше.
Бочки.
Открыла одну.
Солёное мясо.
Запах — терпимый. Но жир уже начал желтеть.
— Это когда засолено?
Том замялся.
— Осенью.
— И вы не перебирали?
Он молчал.
Марта резко повернулась к Робу.
— Лом.
— Сейчас.
Через минуту крышка второй бочки уже была сбита.
И там запах был хуже.
— Вот, — сказала Марта тихо. — Вот это и есть разорение. Не еда. А то, как вы её храните.
Том побледнел.
— Миледи, мы…
— Вы привыкли, — перебила она. — И думали, что так можно.
Она прошла дальше.
Ящики.
Лук — часть уже мягкая. Морковь — половина с чёрными пятнами. Сушёные травы — вперемешку, без подписей, без порядка.
Марта медленно выпрямилась.
— Слушайте внимательно.
Оба замерли.
— Сегодня перебираем всё. Всё, что можно спасти — в одну сторону. Что уже портится — на кухню, сразу в дело. Что сгнило — выбросить. Без жалости. Поняли?
— Да, миледи.
— Дальше. Сухое — отдельно. Влажное — отдельно. Травы — разобрать по видам. Я приду вечером и проверю.
Она повернулась к Тому.
— Если хоть один мешок будет спрятан — вылетишь.
Он сглотнул.
— Понял.
Марта кивнула.
— Хорошо. Работайте.
Она вышла.
И сразу же почувствовала на себе взгляд.
