Когда злость работает слишком долго, она выгорает в ясность.
У дверей кухни она задержалась на секунду, просто вдохнула и закрыла глаза. Тёплый воздух ударил в лицо, смешавшись с запахом горячего теста, дымка от очага, соли, куриного бульона и того слабого сухого аромата, который давали перебранные травы, развешенные теперь не где попало, а отдельно, подальше от сырости.
— Ну вот, — пробормотала Марта. — Уже почти похоже на цивилизацию.
Она толкнула дверь плечом и вошла.
На кухне было жарко. Неуютно, но правильно жарко. На большом столе лежали уже не беспорядочные кучки продуктов, а подготовленные доски с порезанным луком, морковью, брюквой и кореньями. На краю стола стояла миска с мягким творогом. У стены на верёвке сушились тряпки. Роб сидел на низкой скамье и строгал новое древко для лопаты, а Мэри перебирала на полотне травы: чабрец отдельно, шалфей отдельно, тысячелистник отдельно. Фиона как раз снимала с огня маленький котелок и, увидев Марту, тут же выпрямилась.
— Миледи.
— Что у нас? — спросила Марта.
Агнес, красная от жара и вечного кухонного гнева, обернулась от очага.
— Для милорда бульон с яйцом. Для всех — каша с мясом. И ещё я поставила тесто на завтра. И… — она замялась, — я попробовала сделать, как вы говорили, эту… как её…
— Подливу? — подсказала Марта.
— Ага. Из муки и жира.
— И?
Агнес скривилась, но в глазах её мелькнула упрямая гордость.
— Получилось.
— Ну надо же, — сказала Марта. — Неужели кухня не рухнула?
Мэри прыснула в ладонь.
Агнес фыркнула.
— Вы всё издеваетесь, миледи.
— Я мотивирую.
Она подошла к столу и сразу взяла деревянную ложку. Попробовала подливу. Густая. Немного пересолена. Но уже еда, а не наказание.
— Хорошо, — сказала Марта.
Агнес вскинула голову.
— Правда?
— Правда. Завтра сделаешь чуть жиже. И лук дольше томи, а не жарь. Но это уже действительно можно есть, а не только кидать в врагов.
Роб хрюкнул в кулак. Мэри заулыбалась открыто. Даже Фиона не удержалась и опустила лицо, пряча смех.
— Так, — сказала Марта, вытирая ложку. — Теперь слушайте все. Завтра с утра мне нужны: кипячёная вода отдельно, большая кастрюля для деревни, три чистых полотна и самое мягкое, что есть из хлеба. И ещё — кто-нибудь знает, как сушить рыбу не так, чтобы она потом пахла как старый башмак?
Повисла короткая пауза.
Потом Роб поднял голову.
— Донал знает. Только по-своему.
— Прекрасно. Значит, будем смотреть и улучшать.
Она повернулась к Мэри.
— Ты со мной утром.
— Да, миледи.
— И не опоздай. Если опоздаешь, сама будешь пить тот отвар, который мы вчера давали старому Кевину от живота.
Мэри поморщилась так выразительно, что кухня опять тихо захихикала.
Марта уже хотела взять поднос для Иэна, когда Фиона неожиданно шагнула ближе и тихо сказала:
— Миледи… там… в большом зале. Дженнет.
Марта даже не сразу поняла, почему девочка говорит это шёпотом.
— И что с ней?
Фиона ещё больше понизила голос.
— Она пришла красивая.
Марта медленно повернула голову.
— Вот теперь мне страшно.
Фиона серьёзно кивнула.
— Мне тоже.
Она взяла поднос сама. Тарелка, миска с бульоном, хлеб, маленькая чашка с тёплой водой и мёдом, чистая ткань. Всё уже по привычке, по системе. И пошла не в комнату Иэна, как собиралась, а в большой зал.
Большой зал был освещён хуже, чем хотелось бы, но лучше, чем в первые дни. В очаге горел сильный огонь, на столах уже не было вчерашних пятен жира, а пол хотя бы подметали. На стенах висели щиты и старый выцветший гобелен с охотой, по которому Марта давно собиралась пройтись жёсткой щёткой, но пока руки не доходили.
И среди всего этого, у длинного стола, стояла Дженнет.
Фиона была права.
Она пришла красивая.
По-настоящему стараясь быть красивой.
На ней было платье цвета тёмного вина, не новое, но явно лучшее, чем всё, что Марта видела на ней раньше. Узкие рукава подчёркивали руки, лиф был зашнурован аккуратнее, чем полагалось служанке, а в волосах — лента. Щёки чуть тронуты румянцем, рот сжат, но глаза блестят. И самое главное — она стояла не случайно, а в нужном месте.
У двери, ведущей к покоям Иэна.
Марта остановилась в тени арки и несколько секунд просто смотрела. Не потому, что ревновала. Ещё не до такой степени, слава богу. А потому, что прекрасно знала этот тип женской решимости. Когда плакать уже бесполезно, в ход идёт вид, голос, память тела и надежда, что мужчина, который ослаб, вспомнит прежнюю мягкость в сильных местах.
Из другой двери как раз вышел Иэн.
Не один.
С тростью.
И без Роба.
Значит, сам решил пройтись.
Он шагал медленно, тяжело, но уже без того отчаянного напряжения, которое было в начале. Лицо держал собранным. На нём была тёмная туника из плотной шерсти, подпоясанная ремнём, и лёгкий плащ, отброшенный назад. Волосы, чуть длиннее прежнего, падали к воротнику. Щетина подчёркивала скулы. Он выглядел не здоровым, нет. Но мужчиной, который уже вернулся настолько, что на него снова стоит смотреть не как на мертвеца, а как на хозяина.
И Дженнет смотрела.
Сразу мягче. Ниже ресницы. Губы чуть приоткрыты. Подбородок дрожит ровно настолько, чтобы в мужчине шевельнулось не желание, а привычка к жалости.
Марта чуть не закатила глаза.
— Господи, — пробормотала она себе под нос. — Театр погорелого сарая.
Иэн увидел Дженнет сразу.
Остановился.
На лице у него ничего не дрогнуло.
— Милорд, — сказала Дженнет тихо, делая шаг навстречу. — Я… хотела только узнать, как вы себя чувствуете.
