Витязь 2 (СИ) - Мамаев Максим

— Они… они убьют меня, — прошептал он. — Если узнают, что я—

— Они уже знают, — сказал я, кивнув на масочника, прижатого к стене. — Его амулет сработал. Сигнал ушёл. «Наследие» в курсе, что эта точка провалена. Вопрос не в том, узнают ли они — а в том, где вы окажетесь, когда они начнут зачистку. Здесь, один, без защиты? Или под охраной Ордена, за стенами, которые они не пробьют?

Дубровин закрыл глаза. Постоял так — секунду, две, три. Потом открыл. И в его взгляде — всё ещё испуганном, всё ещё жалком — мелькнуло что-то похожее на решимость. Решимость загнанного в угол человека, который понял, что выбора нет.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Я… расскажу. Всё расскажу. Только… уведите меня отсюда. Пожалуйста.

Я кивнул. Повернулся к ящикам. Открыл ближайший — крышка поддалась легко, без замка. Внутри — флаконы. Чёрная маслянистая жидкость, знакомая по описаниям Сергея и по образцам из Каменки. Стимуляторы. Двадцать штук в ряд, в войлочных гнёздах, аккуратно упакованные.

Доказательство. Неопровержимое, вещественное, материальное.

Я достал Гримуар, зафиксировал содержимое — каждый ящик, каждый флакон, каждую бумагу со стола. Маршруты караванов. Имена получателей — не инициалы, а полные имена, с должностями и адресами. Расписание поставок на три месяца вперёд. Финансовые записи — суммы, даты, подписи.

Золотая жила. Даниил получит всё, о чём мечтал два года.

Шум сверху. Шаги — быстрые, тяжёлые. Деревянная лестница заскрипела. Я развернулся, меч наизготовку — и увидел Сергея. Он спускался по лестнице, пригнувшись, с мечом в руке и настороженным выражением лица.

— Внизу чисто? — спросил он, окинув камеру взглядом. Масочник у стены. Два Подмастерья — один на полу, зажимающий рану на предплечье, второй без сознания. Дубровин — бледный, трясущийся, но на ногах.

— Чисто, — сказал я.

Сергей посмотрел на масочника. Потом — на меня. И я увидел, что он почувствовал. Не увидел — именно почувствовал. Мою ауру. Изменившуюся. Другую.

— Ломанул, — сказал он. Тихо. Без удивления — с чем-то, что можно было принять за гордость. Или за облегчение.

— Ломанул, — подтвердил я.

Он кивнул. Не стал поздравлять, не стал расспрашивать — потому что знал: это не тот момент. Вопросы будут потом. Обсуждение — потом. Сейчас — работа.

— Сигнал ушёл, — сказал я. — Амулет масочника. «Мёртвая рука». У нас мало времени.

Сергей мгновенно переключился — из товарища в бойца, из наблюдателя в оперативника.

— Сколько?

— Не знаю. Зависит от того, кто принял сигнал и как быстро отреагирует. Может — час. Может — двадцать минут.

— Тогда работаем быстро. Пленных — через катакомбы. Дубровина — к Даниилу, сейчас же. Ящики…

— Ящики берём сколько унесём. Остальное — уничтожить.

Сергей подошёл к раненому Подмастерью. Тот смотрел на него снизу вверх — с болью, со страхом, с пониманием, что сопротивляться бессмысленно. Сергей присел рядом, аккуратно забрал у него меч и амулеты. Потом — ко второму, без сознания: обыскал, изъял оружие.

Я занялся масочником. Снял с него амулет — выгоревший, почерневший, бесполезный. Маску — оставил: снимет Даниил, если захочет. Перевязал рану на плече — грубо, походным узлом, достаточно, чтобы не истёк кровью до допроса. Масочник молчал. Смотрел на меня — спокойно, неотрывно. Не просил пощады. Не угрожал. Профессионал до конца.

— Идём, — сказал я. — Все. Сейчас.

Через катакомбы — быстро, без остановок. Сергей вёл Дубровина — тот шёл покорно, механически переставляя ноги, как человек во сне. Я — масочника, придерживая телекинезом: раненое плечо не позволяло ему двигаться в полную силу, и он хромал, привалившись к стене, оставляя на камне тёмные мазки крови. Двух Подмастерьев мы связали и оставили в камере: забирать четверых было бы слишком медленно, а время горело. Позже — за ними пришлют людей Даниила.

Перед уходом я сделал две вещи. Первая — забрал один ящик со стимуляторами: двадцать флаконов, вещественное доказательство. Второй ящик — вскрыл и выбил днища у флаконов, дав чёрной жидкости растечься по каменному полу. Бумаги со стола — все до единой — в поясную сумку. Вторая — прожёг оставшиеся ящики огнём. Не жалея маны, не экономя. Новый, расширенный резерв позволял — я чувствовал это с отчётливостью, которая раньше мне была недоступна. Раньше сжечь пятнадцать деревянных ящиков с содержимым стоило бы мне ощутимой доли резерва. Сейчас — как плюнуть.

Мастер. Я ещё не привык к этому слову, применённому к себе. Не привык к ощущению — этой новой глубине маны, этой новой плотности контроля, этой новой скорости, с которой магия отвечала на мои команды. Как будто всю жизнь ездил на телеге, а потом пересел верхом.

Катакомбы. Двадцать минут пути — знакомого, отработанного за три недели. Повороты, развилки, узкие проходы. Гримуар вёл уверенно, сканирование — на полную, прощупывая пространство впереди и позади. Чисто. Никто не преследовал — пока.

Мастерская Василисы. Панель стеллажа отъехала, мы вывалились в подвал — грязные, потные, с пленными и ящиком. Василиса стояла наверху, у люка, с ключом в одной руке и ножом в другой. Посмотрела на процессию. Посмотрела на масочника в чёрной полумаске, оставляющего кровавый след на полу. Посмотрела на Дубровина в дорогом кафтане — грязном, мятом, с мокрыми от слёз щеками.

— Даниил, — сказал я. — Немедленно. Сигнальный медальон.

Василиса кивнула — без вопросов, без промедления — и исчезла наверху. Через минуту вернулась с медальоном: маленький бронзовый диск, выданный Даниилом на случай экстренной связи. Я активировал — капля крови, кодовое слово. Тридцать секунд на сообщение.

— Подвал. Срочно. Двое пленных, один — масочный. Документы и образцы. Сигнал ушёл — время ограничено.

Медальон нагрелся и погас. Сообщение отправлено. Теперь — ждать.

Даниил пришёл через сорок минут. Быстро — учитывая, что ему нужно было выбраться из резиденции Наказующих, пройти через катакомбы и добраться до мастерской, не привлекая внимания. Не один — с Тихоном и тремя бойцами. Все — вооружены, собранны, готовые к бою.

Он вошёл в подвал, окинул взглядом сцену — и остановился. Посмотрел на масочника. Потом — на Дубровина. Потом — на ящик с флаконами. Потом — на бумаги, которые я разложил на верстаке.

И впервые за всё время нашего знакомства на его лице появилось выражение, которое я мог бы описать как удовлетворение. Тихое, сдержанное, глубокое — удовлетворение человека, который два года бился в закрытую дверь и наконец услышал, как щёлкнул замок.

— Савелий, — сказал он, глядя на Дубровина.

Дубровин поднял голову. Посмотрел на Даниила — и в его глазах я увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не злость — стыд. Глубокий, жгучий, всепоглощающий стыд человека, который двадцать лет смотрел в глаза другу — и двадцать лет лгал.

— Даниил, — прошептал он. — Я…

— Потом, — сказал Даниил. Тихо. Ровно. Отрезал — как скальпелем. — Всё потом. Тихон — забирай обоих. Через катакомбы, в нижнюю камеру резиденции. Никто не должен видеть.

Тихон кивнул. Подхватил масочника — осторожно, профессионально, — кивнул двоим бойцам на Дубровина. Процессия двинулась к лазу в катакомбы. Дубровин шёл, не поднимая глаз. Масочник — молча, прямо, даже с раненым плечом — с достоинством, которое в другое время и в другом контексте вызвало бы у меня уважение.

Даниил остался. Подошёл к верстаку. Посмотрел на бумаги.

И начал читать.

Я не мешал. Сел на ящик, привалился спиной к стене. Закрыл глаза. Тело гудело — не от усталости, а от избытка. Новый резерв, новый уровень, новые ощущения. Магия текла по каналам — ровно, мощно, свободно. Как река, с которой сняли плотину.

— Здесь всё, — сказал Даниил через десять минут. Голос — тихий, но в нём звенело что-то стальное. — Имена. Маршруты. Суммы. Связи. Этого достаточно, чтобы начать аресты завтра утром. В пяти городах одновременно.

— Сигнал ушёл, — напомнил я, не открывая глаз. — У масочника была «мёртвая рука». «Наследие» знает, что Дубровин провален. Они начнут зачистку.