Меч.
Он стоял у изголовья кровати, прислонённый к стене, и его лезвие отражало свет кристалла, словно подмигивая мне — давай, попробуй.
А почему бы и нет?
Каэль лежит на спине, смотрит в потолок, явно погружённый в свои мысли. Я могла бы схватить меч, приставить к его горлу и начать угрожать. Потом выйти, пробраться к темнице, освободить своих...
Мечта рассыпалась на мелкие осколки, как только я представила эту картину.
Белая эльфийка несётся через город тёмных эльфов с мечом наперевес.
Я буду как белое пятно на чёрной кофте. Знаете, такое пятно от молока или сметаны, которое хрен выведешь, сколько ни три.
Меня заметят через три секунды.
Схватят через пять.
Казнят через десять.
Без всяких «до утра».
Хотя...
Можно обмазаться чем-нибудь тёмным, скрыть лицо, волосы...
Мою фантазию прервал стон.
Каэль попытался приподняться на кровати, выискивая что-то взглядом на столе, но движение далось ему с трудом, и он снова упал на подушку, тяжело дыша.
Я не смогла стоять в стороне.
Сама не знаю почему — может, инстинкт целительницы, может, обычное человеческое сочувствие — но я подошла к кровати и присела рядом на мягкое одеяло. Хотя уюта не ощутила.
Каменные стены давили, низкий потолок нависал, тусклый свет отбрасывал странные тени, и всё вокруг напоминало о том, что я — пленница, которую утром казнят.
— Что случилось? — спросила я.
— Ничего.
— Ну что ты как маленький? Я же вижу, что тебе больно.
— Мне не больно...
Он попытался повернуться ко мне, но от резкого движения его всего передёрнуло, лицо исказилось, и он зарычал сквозь стиснутые зубы.
— Аррр... Треклятые орки и их отравленные стрелы.
Наконец-то.
Наконец за весь этот безумный день он хоть в чём-то признался.
— Дай посмотрю, — я потянулась к его груди.
— Я сам, — он отстранился, грубо, резко, и начал развязывать повязку, пропитавшуюся чем-то тёмным.
Я смотрела, как он возится с узлами, как дрожат его пальцы, как он морщится от каждого движения, и понимала — он не справится.
Получалось у него неуклюже, криво, и чем дольше я смотрела, тем яснее понимала — этот гордый воин скорее истечёт кровью, чем попросит о помощи. Он не оставил мне выбора. Я вытянула руки и перехватила повязку.
Его пальцы сжались на ткани — крепко, не желая отпускать — и мы замерли так на мгновение, глядя друг на друга.
Я настаивала.
Молча, одним взглядом.
И он сдался.
Разжал пальцы, выпустил повязку, доверил мне.
— Подними руку, — попросила я тихо.
Он повиновался.
И пока я разматывала ткань, пропитавшуюся кровью и какой-то вонючей мазью, я заметила, как он смотрит на меня.
Не с гневом.
Не с презрением.
Не как на пустое место, которое скоро казнят и забудут.
В его взгляде было что-то другое — что-то, чему я боялась дать название.
Я улыбнулась ему — осторожно, неуверенно.
Он отвёл глаза, уставившись в потолок, и его челюсть напряглась, словно он боролся с чем-то внутри себя.
Ладно.
Как хочешь.
Наконец мне удалось снять повязку, и я увидела его раны.
О боже.
Это было ужасно.
Несколько глубоких отверстий от стрел — края воспалённые, красные, с гнойными прожилками.
Но не только от стрел.
Этот длинный продолговатый разрез был явно оставлен лезвием — ржавым и тупым, судя по рваным краям — и рана уже начала гноиться, желтовато-зелёная дрянь сочилась из-под корки запёкшейся крови.
Я не смогла сдержать гримасу.
— Всё в порядке, — он отмахнулся, хотя явно заметил мою реакцию. — Возьми мазь на столе. Она лечебная.
— Хорошо. Но ты пока ляг ровно, так будет проще терпеть...
— Мне не больно!
— Да-да, как скажешь.
Я поднялась и подошла к столу, где среди свитков и склянок стояла миска с чем-то густым и тёмным.
Подняла её.
Поднесла к носу.
Вдохнула.
И меня едва не вывернуло наизнанку.
Что за дрянь?!
Запах был такой, словно кто-то смешал протухшие яйца с болотной жижей, добавил немного козьего навоза для аромата и оставил это всё бродить на солнце пару недель.
Нет, серьёзно — если бы мне сказали, что эту мазь делают из перемолотых носков орков, я бы поверила не задумываясь. Но я была целительницей и мой разум автоматически начал анализировать состав.
Ночные грибы — те, что растут в подземельях, бледные и светящиеся.
Корни каких-то растений — горьких, судя по запаху.
И ещё что-то... что-то, что не поддавалось анализу сразу...
А, точно.
Перемолотые насекомые.
Их добавляли, чтобы мазь стала гуще и держалась на ране, а не растекалась по телу.
Классический рецепт.
Бесполезный рецепт.
Да, эта дрянь могла замедлить распространение инфекции или затянуть лёгкую царапину. Но его раны? Эти глубокие, гноящиеся, воспалённые раны? Мазь из грибов и жуков их точно не вылечит.
Ему нужно что-то другое.
Ему нужна я.
Глава 18
Я вернулась к Каэлю и опустилась рядом на кровать, чувствуя, как продавливается матрас под моим весом, как шуршит ткань одеяла, как бьётся моё собственное сердце — гулко, тревожно, словно предчувствуя что-то важное.
Мне не хотелось говорить ему правду.
Не хотелось видеть, как гаснет надежда в этих багровых глазах, не хотелось становиться вестником плохих новостей — их и так хватало в моей жизни.
Но я была вынуждена.
Он заметил миску в моих руках и дёрнулся, пытаясь подскочить, чтобы забрать её — видимо, не хотел, чтобы я пачкала руки в этой мерзкой жиже — но боль прострелила его насквозь, и он со стоном упал обратно на подушку.
— Лежи, — приказала я таким тоном, каким обычно разговаривала с особо упрямыми клиентами в своей прошлой жизни. — Не дёргайся. Я сама обработаю твою рану.
Он послушался.
Снова.
Удивительно, как быстро этот гордый воин привыкал выполнять мои команды — может, дело было в боли, а может, в чём-то другом, о чём я боялась думать.
— Потерпи, — я зачерпнула пальцами густую массу, стараясь не дышать носом. — Сейчас будет щипать.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его лицо почти человечным — и произнёс с такой гордостью, словно хвастался перед мальчишками во дворе:
— Я не боюсь боли. Мажь.
И тут же зашипел, стоило мне коснуться края его раны.
Тягучая мазь ложилась на воспалённую плоть комками, неровно, и мне приходилось с силой её растирать, вдавливая в рану, причиняя ему боль с каждым движением. Приятного здесь не было ничего — ни запаха, ни вида, ни звуков, которые он издавал сквозь стиснутые зубы. Мне хотелось закончить побыстрее, прекратить его мучения, но рана была большой, а мазь — густой и непослушной.
— Эта мазь тебе не поможет, — наконец призналась я, размазывая последние комки по краям раны. — Твои раны слишком серьёзные, и края уже начали гноиться.
— Ничего страшного, — он пожал плечами, словно мы обсуждали царапину от кошки. — Для нас это всего лишь царапины. В отличие от вас, мы куда живучее.
Его уверенность впечатляла.
Его глупость — раздражала.
Скрыть правду от меня он не сможет — я слишком хорошо знала, как выглядят раны, которые убивают.
Я провела ладонью вдоль его бока, туда, где кожа вокруг раны была особенно красной и припухшей, и слегка надавила пальцами.
Каэль забился на кровати, как рыба на берегу.
Его спина выгнулась дугой, из горла вырвался хриплый крик, и он вцепился в одеяло так, что побелели костяшки пальцев.
— Прости, — я убрала руку, чувствуя укол вины. — Я не хотела причинить тебе боль. Но мне нужно было показать тебе, что всё не так радужно, как ты думаешь.
Он смотрел на меня, тяжело дыша, и на его лице не отражалось ничего — пустое полотно, на котором художник забыл нарисовать эмоции.
— Ты можешь умереть, — сказала я прямо, без обиняков, потому что иногда правда — единственное лекарство от глупости.
