Его багровые глаза — огромные, бездонные, похожие на два рубина в обрамлении белых ресниц — уставились на меня, и я увидела в них что-то странное.
Не страх.
Не отчаяние.
Принятие.
Его губы шевельнулись.
— Значит, такова моя судьба.
— Да что за глупости ты городишь! — я усмехнулась, потому что иначе бы заплакала от его упрямства. — Тут делов-то — пустяк!
— Что ты имеешь в виду?
— Я могу приготовить антибактериальную мазь, — я махнула рукой в сторону миски с вонючей жижей, — настоящую, не эту вашу бурду из жуков и грибов. И твоя рана затянется за пару дней.
Он смотрел на меня скептически — одна бровь приподнята, губы сжаты в тонкую линию — и я видела, как в его голове крутятся шестерёнки недоверия.
Светлая эльфийка.
Пленница.
Обещает спасти.
Звучит как ловушка, правда?
Но где-то там, в глубине его взгляда, я заметила крошечную искру надежды — он не верил мне, но допускал мысль, что я могу его спасти.
Как переубедить этого упёртого барана?
— И что тебе для этого нужно? — наконец спросил он.
— Мне нужно попасть на поверхность. В мои поля. Только там я найду нужные ингредиенты.
Он молчал.
Смотрел на меня этими своими красными глазами и молчал, и в этом молчании я слышала всё — недоверие, сомнение, подозрение.
Я не выдержала.
— Ты что, не веришь мне? — слова посыпались сами, горячие, обиженные. — Ну да, конечно! Ты думаешь, что таким образом я хочу сбежать из вашего города. Выбраться на поверхность и дать дёру, да? Но ты забываешь один важный момент — вся моя семья сидит у вас в пещере за решёткой! И ты думаешь, я могу оставить их здесь? Бросить? Сбежать одна? Нет, ты сильно ошибаешься во мне — я не такая!
Пауза.
Долгая, мучительная пауза.
— Я вообще молчу, — вдруг выдал он.
Я моргнула.
Что?
Я тут душу ему раскрываю, жалуюсь на несправедливость жизни, объясняю, почему не сбегу, а он мне — «я молчу»?
Нет бы хоть чуть-чуть посочувствовать, хоть кивнуть понимающе, хоть изобразить на лице что-то похожее на сострадание!
Я поджала губы, чувствуя, как обида заполняет грудь горячей волной, и отвернулась.
Мои проблемы его не интересовали.
Тогда почему я должна переживать о его проблемах?
Пусть гниёт со своими ранами, раз такой умный.
И тут я ощутила прикосновение.
Тёплое.
Осторожное.
Чужая ладонь легла на мою руку — бережно, невесомо, словно он боялся спугнуть.
Я повернулась.
Его пальцы лежали на моём запястье, и он смотрел на меня — без насмешки, без холода, без той маски безразличия, которую носил весь день.
— Я тебе верю, — произнёс он тихо.
Это было неожиданно.
Слишком неожиданно.
— Правда?
Он кивнул.
— Ну хорошо, — я сглотнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Тогда ты поможешь мне выбраться наружу? На солнце?
— Это будет опасно, — он помолчал, и что-то мелькнуло в его глазах — что-то тёмное и решительное. — Но я помогу тебе.
Конечно поможет.
Ведь его жизнь под вопросом.
Логично, правда?
Но в его взгляде я видела что-то другое — что-то, что не имело отношения к ранам, к мази, к выживанию. Он смотрел на меня так, будто его собственная жизнь не имела значения. Будто важно было что-то совсем иное. И его ладонь — он так и не убрал её с моей руки.
Тепло разливалось от места, где соприкасалась наша кожа — медленно, волнами, заполняя меня изнутри чем-то странным и щекочущим.
Приятным.
Пугающим.
Я не чувствовала ничего подобного уже много лет — с тех пор, как мой брак превратился в формальность, а прикосновения мужа стали такими же редкими, как снег в июле.
А тут — просто ладонь на руке.
И я горю.
Каэль вдруг подался вперёд, поднимая могучий торс, и я видела, как напряглись мышцы на его животе, как дрогнула челюсть от боли, которую он загонял внутрь, не позволяя ей вырваться наружу.
Он терпел.
Терпел только ради того, чтобы приблизиться ко мне.
Чтобы заглянуть глубже в мои глаза.
Я не отстранилась.
Не отодвинулась.
Не сбежала.
И вот — его лицо оказалось так близко, что я могла пересчитать белые ресницы, могла разглядеть крошечные золотые искры в багровой глубине его зрачков, могла почувствовать его дыхание на своих губах.
Мы замерли.
Оба.
Боясь пошевелиться, боясь нарушить этот момент неосторожным словом или жестом.
Его ладонь по-прежнему лежала на моей руке, и я молила про себя — не убирай, пожалуйста, не убирай — а он, кажется, боялся приблизиться ещё хоть на миллиметр, опасаясь, что я отшатнусь.
Пауза становилась невыносимой.
Воздух между нами сгустился, наэлектризовался, и мне казалось, что если кто-то из нас вздохнёт чуть громче — случится взрыв.
Я ощущала его тепло всей кожей — не только там, где он касался, но везде, словно он каким-то образом проник под мою кожу, изучал меня, видел насквозь.
Моё сердце колотилось так громко, что он наверняка слышал.
Я облизала пересохшие губы — нервный жест, автоматический — и увидела, как он повторил это движение, как его язык скользнул по нижней губе, оставив влажный след.
Его губы блестели теперь. И я не могла отвести от них взгляд.
Я ощутила, как его ладонь поплыла по моей коже — нежно, медленно, словно он боялся спугнуть это мгновение неосторожным движением.
Его пальцы скользили вверх по моей руке, оставляя за собой горячий след, от которого по телу разбегались мурашки — приятные, щекочущие, заставляющие забыть обо всём на свете.
О темнице.
О казни.
О том, что мы — враги.
Его ладонь добралась до плеча и замерла там, а потом пальцы сжались — крепко, почти до боли — словно он боялся, что я вырвусь, исчезну, растаю как утренний туман.
Глупый.
Я не собиралась никуда исчезать.
Он подался вперёд — последние сантиметры между нами растворились в горячем воздухе — и наши губы соприкоснулись.
Мягко.
Осторожно.
Как первое касание бабочки.
А потом — жарко, требовательно, голодно, словно мы оба ждали этого целую вечность и наконец получили разрешение.
Его губы оказались сладкими — невозможно сладкими, как мёд, как спелые ягоды, как всё то, чего я была лишена годами пресного брака и равнодушных поцелуев в щёку по праздникам.
Жар разлился по моему телу, зародившись где-то в груди и расплескавшись до кончиков пальцев, до корней волос, до самых глубин души, которую я считала давно остывшей и неспособной на такие чувства.
Я не хотела вырываться.
Я хотела большего.
И я не удержалась — подалась вперёд, обхватила его руками, притянула к себе, чувствуя под ладонями тепло его спины, рельеф мышц, биение его сердца...
И вот тут я вспомнила.
Раны.
Его раны!
Вот я дурочка!
Каэль дёрнулся в моих объятиях так, будто я опрокинула на него чайник кипятка, а потом ещё и плеснула сверху расплавленным металлом для закрепления эффекта.
Его лицо исказилось — скулы заострились, губы превратились в тонкую белую линию, а глаза закатились так, что я видела только белки.
Я даже не узнала его — передо мной сидел совершенно другой человек.
Вернее, тёмный эльф.
Вернее, тёмный эльф, которого только что обняла идиотка с памятью золотой рыбки.
Секунду назад мы целовались, как подростки на выпускном, а теперь он корчился от боли, потому что я со всей дури впечаталась ладонями прямо в его гноящиеся раны.
Романтика, что тут скажешь.
— Каэль! — я отдёрнула руки, словно обожглась, и прижала кулачки к груди, сжавшись вся. — Прости, прости, прости! Я не хотела причинить тебе боль, я просто забыла, то есть не забыла, но увлеклась, и вообще это всё твои губы виноваты, они такие...
Я замолчала, понимая, что несу полную чушь.
Мне было стыдно.
Мне было больно — будто это меня только что ткнули пальцами в открытую рану.
— Ничего страшного, — выдохнул он, и я видела, как он загоняет боль куда-то вглубь себя, как берёт её под контроль усилием воли, как заставляет своё тело подчиниться. — Всё хорошо.
