А потом — губами.
Он впился в мои губы жадно, грубо, по-хозяйски, и его дыхание обжигало моё лицо. Я закрыла глаза и сжала губы так крепко, как только могла, не позволяя его языку проникнуть внутрь.
Какая мерзость!
Фу!
Но он напирал, давил, его хватка становилась всё крепче, и я начала задыхаться — от его объятий, от его запаха, от этого кошмара, в который превратилась моя жизнь.
И тогда это случилось снова.
Тепло.
Оно зародилось где-то глубоко внутри — в самом сердце, в том месте, где живёт душа — и начало разливаться по телу, заполняя каждую клеточку, каждый нерв, каждую мышцу.
Как тогда, на поле боя.
Как тогда, когда надо мной навис Валерик с занесённым мечом.
Жар становился всё сильнее, нестерпимее, и мне казалось, что я вот-вот вспыхну, превращусь в живой факел.
А потом раздался крик.
Мужской.
Полный боли и ужаса.
Я открыла глаза.
Генерал Торвек лежал на полу в нескольких шагах от меня, скорчившись, как от удара в живот, и его лицо было искажено такой мукой, словно кто-то выжег его изнутри.
Я стояла одна посреди зала.
Свободная.
Не понимая, что произошло.
Все в зале охнули и вскочили со своих мест — разом, одновременно — и воздух наполнился шелестом одежд, звоном оружия, испуганными возгласами.
Старуха на змеином троне прижала ладонь к груди.
А генерал — громко взвыв, как раненый зверь — вскочил на ноги и выхватил меч из ножен.
— Какая жалость, — голос старухи разнёсся по залу, и в нём звучало разочарование, смешанное с чем-то похожим на облегчение. — Целительница не приняла нашего генерала. Пророчество ошиблось. Или... Ната оказалась самозванкой.
— Тогда я убью её! — взревел генерал, и его глаза горели такой яростью, что у меня подкосились ноги.
Он кинулся на меня.
С мечом.
С обнажённым клинком, нацеленным прямо мне в грудь.
Я зажмурилась и вскинула руки, защищаясь от лезвия, понимая, что это бесполезно, что сейчас сталь пронзит мою плоть, и всё закончится.
Лязг.
Оглушительный, пронзительный лязг раздался прямо у моего лица — так близко, что я почувствовала дуновение ветра от столкнувшихся клинков.
Но боли не было.
Я открыла глаза.
Каэль стоял передо мной.
С мечом в руке. Он отразил удар генерала. Он спас меня.
Снова.
— Каэль! — голос старухи хлестнул, как кнут. — Что ты себе позволяешь?!
— Я не дам превратить наш священный зал в место казни, — ответил он ровно, не поворачивая головы, не сводя глаз с генерала.
— Да как ты смеешь вставать передо мной, щенок?! — взревел Торвек, и в его голосе клокотала ярость. — Перед своим отцом?!
Отец?
Моё сердце пропустило удар.
Так Каэль — его сын.
Каэль — сын генерала Торвека.
И он встал на мою защиту. Против собственного отца. С мечом в руке. Раненый, едва держащийся на ногах.
Ради меня еще ни одни мужчина не совершал подобного поступка.
Глава 17
— Генерал Торвек, успокойтесь, — голос старухи разнёсся по залу, усталый и безразличный, словно она отчитывала нашкодившего ребёнка, а не останавливала убийство. — Ваш отпрыск прав. Превращать священный храм в место казни — не самое мудрое решение. Мы казним её, но позже. И я разрешу вам лично лишить её головы.
Казним.
Лишить головы.
Она произнесла это так буднично, так просто, словно речь шла о выпечке пирожков — мол, сегодня не успеем, завтра испечём, какая разница.
Пустяк.
Просто казнить.
Пффф.
Как пыль сдуть с полки.
Колени подкосились, и я едва устояла на ногах, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, как похолодели пальцы, как сердце заколотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь выпрыгнуть наружу и сбежать из этого кошмара.
Меня хотят казнить.
Меня.
Казнить.
За что?!
За то, что я защищалась от похотливого старика?
За то, что какая-то сила внутри меня решила, что генерал Торвек — не тот мужчина, которому стоит лезть ко мне с поцелуями?
Генерал прорычал что-то неразборчивое, и в этом рыке было столько ярости, столько уязвлённой гордости, что я поняла — он не успокоится, пока не увидит мою голову на блюде.
Чудесно.
Просто чудесно.
— А всем остальным — приготовиться к битве, — старуха обвела взглядом зал, и её голос окреп, наполнился властью. — Нас ждут очередные годы бесконечных сражений, пока мы не найдём ту самую. Истинную целительницу. Каэль, уведи её в темницу. Её вид омрачает наш зал.
Омрачает.
Надо же.
А отрубленная голова, значит, не омрачит?
Каэль схватил меня под руку — крепко, но не больно — и вывел из зала, и я шла за ним на негнущихся ногах, чувствуя спиной десятки взглядов, прожигающих меня насквозь.
— И что дальше? — спросила я, когда двери зала закрылись за нами.
— Тебя казнят.
Без эмоций, без сочувствия, просто констатация факта.
— И ты дашь этому свершиться?
Он не ответил.
Поджал губы, стиснул челюсть так, что на скулах заходили желваки, и молча повёл меня по улицам подземного города.
Мы шли мимо каменных домов, мимо фонарей с мерцающими кристаллами, мимо редких прохожих, которые провожали нас взглядами — любопытными, настороженными, враждебными.
И с каждым шагом я всё яснее понимала — мы идём не туда.
Совсем не туда.
Дорога к клеткам вела в другую сторону — я помнила тот путь, помнила каждый поворот, каждый спуск, каждый выступ скалы. А сейчас мы шли по широкой улице, мимо домов, которые выглядели почти... жилыми.
Что он задумал?
Мы остановились перед каменным домом с замысловатыми узорами на фасаде — переплетающиеся линии, похожие на корни или змей, вырезанные в камне чьей-то умелой рукой.
Каэль толкнул дверь и почти рывком втащил меня внутрь.
Я огляделась.
Тусклый свет от кристалла на потолке давал достаточно, чтобы понять — это не темница и не клетка.
Это была обычная комната — со столом, заваленным какими-то свитками и склянками, с массивными шкафами вдоль стен, с оружием, развешанным везде, где только можно было повесить оружие, и с огромной кроватью в углу, застеленной чем-то тёмным и мятым.
Ни одного цветка.
Ни одной картины.
Ни одной вещи, которая говорила бы о том, что здесь живёт кто-то, а не просто ночует между битвами.
Типичная комната холостяка — того, кто давно забыл, что такое уют, или никогда о нём не знал.
— Ты привёл меня к себе домой?
Он кивнул.
— Зачем?
Он не ответил сразу.
Вместо этого прошёл через всю комнату, прижимая руку к раненой груди, и я видела, как напряжены его плечи, как неровно он дышит, как каждый шаг даётся ему с трудом.
Он опустился на кровать, а потом просто завалился назад, вытянув ноги и уставившись в потолок.
— Не знаю, — произнёс он наконец. — Точнее... знаю. Но боюсь своих мыслей.
Боится своих мыслей.
Что это значит?
Я хотела спросить, но он заговорил снова, не давая мне шанса.
— Если хочешь пить — вода на столе. Еду принесу позже. Но знай — времени у тебя до утра.
— Да какое утро?! — я всплеснула руками. — Тут даже солнца не видно!
— Не переживай, — его губы дрогнули в чём-то похожем на усмешку. — Я сообщу.
Я хотела предложить ему просто отпустить меня — открыть дверь, показать дорогу наверх и забыть о моём существовании.
Но тут же вспомнила.
Мама.
Эльфы в клетках.
Моя семья — пусть не по крови, но по судьбе — всё ещё там, в сырой темнице, за решётками.
Безысходность окутала меня холодной простыней, и я ощутила противное прикосновение савана.
Нет.
Нельзя сдаваться.
Стоять на месте — глупо.
Надо действовать.
Я окинула взглядом комнату, пытаясь найти хоть что-то полезное.
Стол — свитки, склянки, огрызок чего-то съедобного. Шкафы — закрыты, и вряд ли там лежит карта с пометкой «выход здесь». Кровать — на ней лежит раненый эльф. И тут мой взгляд зацепился за что-то, поблёскивающее в тусклом свете.
