И пришел слон (СИ) - Криптонов Василий

Как объяснил мне Фёдор Игнатьевич, источник воздействует в первую очередь на молодых, чем моложе — тем лучше. Когда до академиев дорастёт поколение Даринки, тут вообще будет тихий ужас, кто их, таких могучих, будет обучать, неизвестно. Грубо говоря, к каждому, кто моложе двадцати пяти лет, ночью прилетел единорог и вдохнул непосредственно в нос изрядное количество маны.

На взрослых изменения в атмосфере отразились меньше, поэтому взрослые сейчас и суетились. Ведь академические перестановки — это только начало истории. Вскоре перемены коснутся всех уровней жизни Белодолска. Так, если на сегодняшний день обладатель силы в два Мережковских может рассчитывать на какую-нибудь статусную должность, пусть и не очень денежную, но уважаемую, ради которой ещё в очереди остоять придётся, то вскоре, думается, нижняя планка поднимется до трёх Мережковских. Полетит народ с насиженных мест в государственном аппарате. Сократят и реформируют чиновничьи должности.

Единственное, о чём волновался Фёдор Игнатьевич относительно меня, так это о том, что я могу оказаться слабым магом. Ананке, но — слабым. Он уповал на то, что я — единственный в области специались по ММЧ, но полной уверенности, что это даст мне броню от увольнения, у него не было.

Я же не волновался совершенно. Потому что, во-первых, увольнение меня не пугало совершенно: баба с возу — кобыле легче. А во-вторых, я знал свой уровень весьма и весьма чётко. Нет, у меня не было прибора для измерения магической силы. Мы с Диль, как честные люди, не стали его красть. Но у меня был другой прибор, пусть не столь быстрый, однако куда более многофункциональный.

— Торрель, мой магический уровень больше пяти?

— Ganz.

— Больше десяти?

— Nichts.

— Больше семи?

— Ganz.

— Восемь?

— Ganz.

— Будет ли сегодня на ужин камбала?

— Nichts.

— Ты уверен? Я видел, как кухарка пронесла в кухню камбалу.

— Stell.

— Ох и хитришь ты, торрель, ох и юлишь… Одно слово — волчок.

После педсовета у меня в кабинете собрался малый совет, состоящий из меня, Анны Савельевны, Леонида и моей секретарши. На последнюю я глядел с подозрением. Чем дальше, тем больше она склоняла меня к мысли, что является компьютерной программой, косвенно доказывающей то, что я не попал в другой мир, а уснул в виртуальной капсуле, которая дала мне и новую реальность, и ложные воспоминания. Что я есмь такое, как спросил бы Леонид? Если человеку можно переписать память, можно заменить ему реальный мир на нарисованную картинку, при помощи нейромодуляторов изменить поведение, при помощи нейролингвистического программирования изменить убеждения — что тогда человек? На что нам опираться, на что надеяться?

— И поневоле приходишь к концепции души. Мельчайшей неделимой частицы не улавливаемой никакими органами чувств или приборами, которую нельзя изменить, на которую нельзя повлиять. Если души и не существует, то не верить в неё — означает передать хаосу бразды правления, и тогда уже всё дозволено и ничто не может служить критерием истины.

Внимательно меня выслушав, секретарша подняла руку и сотворила крестное знамение.

— Вот теперь это даже похоже на диалог, — согласился я.

Нет, ну правда. Откуда она взялась? Куда девалась по ночам? Почему общалась почти исключительно при помощи троеперстного крещения? Как её вообще зовут? По идее, в канцелярии можно получить эту информацию. В общем, пока всё выглядит так, будто её сюда просто запрограммировали. Жуткое впечатление. Но я не из пугливых. Меня ещё в детстве раздражали американцы, сбивающие тарелки инопланетян. Непознанное нужно впускать в свою жизнь и исследовать в меру сил и способностей, а не колотить его подносом по голове с визгом: «Уходи, не хочу, непонятное!»

— Дела, дела творятся, — говорил Леонид, блуждая по кабинету с чашкой кофе. — Хорошо, что к лаборантам требования минимальные. А то куда ж я, с моими-то четырьмя Мережковскими.

— У вас, может, уже больше, — заметил я. — Всё же источник создал фон…

— И всё равно — хорошо быть бесправным лаборантом.

— Я — заместитель ректора… — Анна Савельевна, сидя в прострации на диване, смотрела куда-то в угол, образованный стеной с оружием и потолком. — Немыслимо…

— Вы же хотели, — сказал я.

— Откуда вы знаете?

— Да ещё на дне рождения Татьяны…

— Я ведь не сказала, что хочу.

— Любезная моя Анна Савельевна! Да если женщину довести до такого состояния, что она вынуждена говорить мужчине, что хочет — грош цена такому мужчине.

— Золотые слова, — пробормотал Леонид. — В их честь — запущу шоколадный фонтан. Отметим назначение Анны Савельевны. Вы составите компанию?

— Разумеется. Обожаю шоколад.

— Ну-с, горшочек, вари!

— За назначение!

— За назначение!

— Ура!

— Александр Николаевич, я в совершенной растерянности. Намекните, чего ждёт от меня Фёдор Игнатьевич на новой должности?

— Фёдор Игнатьевич от вас ждёт, что вы закроете дырку в отчётах, не больше и не меньше. А я жду, что вы его немного разгрузите. Со стороны, возможно, не видно, однако он работе отдаёт всего себя и даже больше. Работает в минус, можно сказать. Как результат — выгорает.

— Я ему когда ещё говорил, что отдыхать надо — сие есть факт.

— Ох, Господи, это ведь работать придётся.

— Я вам, Анна Савельевна, очень сочувствую, однако иногда мы вынуждены делать и такие подлые вещи.

— Прекрасно понимаю. И не возражаю… Опять же, прибавка к жалованью очень и очень хорошая, весьма придётся кстати.

— Навскидку не могу придумать ситуации, когда бы деньги пришлись не кстати.

— Легко. К примеру, если вы тонете посреди океана, то набитый деньгами чемодан будет вас весьма удручать.

— Леонид, вы… Ай, да ну вас, в самом деле. Вот, возьмите лучше.

— Что это за презренная кипа бумаг?

— Это — исследования лучших московских урологов. Изучите, предстоит работа.

На самом деле это был тщательный конспект, выполненный Диль по итогам прочтения иномирных книжек. Верные традиции, книжки мы жгли, но изначально запоминали наизусть. Спасибо Рэю нашему Брэдбери за идею. А то, что написано пером, уже не вырубишь топором. Знания официально принадлежали этому миру.

— Послушайте, Александр Николаевич, вы что, на полном серьёзе собираетесь лечить весь этот сброд?

— Не я — вы.

— Я⁈

— Ну вы же, в конце-то концов, лекарь по образованию! Вы и на курс ММЧ ко мне ходите. Скоро вы станете вполне самодостаточным специалистом. А тут — хороший шанс построить карьеру, сделать имя.

— Но какое имя! Какое!

— Нормальное имя. Вот скажите, Анна Савельевна, разве человек, спасающий людей от такого прескверного недуга — это постыдно?

— Ах, что за чушь, это достойно высшей почести.

— Вы не понимаете, о чём говорите! Ладно бы речь шла о достойных людях, но записался ведь один сплошной сброд! У них ни денег, ни положения в обществе. И к чему им вообще лечиться? Мне кажется, природа распорядилась ими весьма мудро.

— Вы, Леонид, не скрепно рассуждаете. Народонаселение в Российской Империи должно увеличиваться, а тут — препятствие. Кое вы можете устранить. Да вам орден дадут.

— Вы полагаете?

— Разумеется. Предприятие национальной значимости. Думаю, можно рассчитывать и на памятник. Разумеется, посмертно, иначе как-то неудобно. И тем не менее.

— Хм. Что ж, слова ваши не лишены некоторого резона.

— Я, Леонид, фраппирована. Неужели вас может заставить действовать только личный интерес? Неужели труд ради блага людей вас нисколько не вдохновляет?

— Ни в малейшей степени, Анна Савельевна. И вас тоже, и всех остальных. Просто я предельно с собой честен, только и всего.

— Александр Николаевич прав. Вы — невозможный человек.

— И сие, прошу заметить, составляет предмет моей особой гордости. Все выдающиеся деятели были и будут эгоистами, думающими только об удовлетворении собственных потребностей и желаний! Невозможно, госпожа Кунгурцева, изобрести паровой двигатель, воображая счастливые лица едущих в поезде детишек! Но азарт, желание сотворить нечто небывалое, подчинить законы природы, выйти за рамки человеческих возможностей — вот что направляет человеческий дух к свершениям.