Мы жили в каком-то сладком забытьи, отгородившись от всего мира. Ни газет, ни писем, ни вестей из столицы. Только море, только небо, только мы двое, и маленькая жизнь, которая росла внутри меня.
— Элиза, — позвал Рихард однажды утром, когда я разбирала очередную коробку с какой-то старой рухлядью. — Иди сюда.
Я прошла за ним на второй этаж, в комнату, которую мы пока не трогали. Она была меньше остальных, с двумя окнами, выходящими на восток, туда, где вставало солнце.
— Смотри, — он взял меня за руку и ввёл внутрь. — Здесь будет детская.
У меня перехватило дыхание. Я представила, нет, я увидела эту комнату другой: светлые стены, деревянная кроватка с балдахином, мягкий ковёр на полу, игрушки на полках. И маленькое существо, наше с ним дитя, которое будет делать первые шаги именно здесь.
— Каким ты его видишь? — прошептала я.
— Нашего ребёнка? — он задумался, и его лицо стало таким мягким, каким я его ещё не видела. — Я вижу его… или её, с твоими глазами. Твоей улыбкой. Твоей добротой. А характер, пусть будет мой. Чтобы мог постоять за себя.
— Жёсткий характер? — улыбнулась я.
— Упрямый, — поправил он. — Или как у матери, чтобы никогда не сдавался.
Я рассмеялась и ткнула его в бок.
— Я тоже упрямая?
— Ты, да. И это прекрасно.
Мы стояли посреди пустой комнаты, обнявшись, и я чувствовала, как его руки скользят по моей спине, прижимая ближе.
— А какой ремонт мы здесь сделаем? — спросила я, когда тишина стала слишком тёплой.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы было светло. Много света. И чтобы кроватка стояла так, чтобы солнце будило ребёнка по утрам. — Я показывала руками, уже представляя. — И ковёр, мягкий, пушистый, чтобы можно было ползать. И полки с книгами, низко, чтобы сам мог достать. И…
— И? — он смотрел на меня с такой любовью, что у меня сердце зашлось.
— И чтобы ты сделал колыбель своими руками, — выдохнула я. — Как твой дед делал для твоего отца.
Он улыбнулся.
— Откуда ты знаешь про колыбель?
— Твоя сестра рассказала.
— Ладно. — Он коснулся губами моего виска. — Я сделаю. Самую лучшую колыбель. Для нашего малыша.
Мы ещё долго стояли так, обнимаясь, а потом он вдруг подхватил меня на руки и понёс вниз.
— Рихард! — я рассмеялась. — Ты куда?
— В гостиную, — ответил он, и в его глазах горел тот самый огонь, от которого у меня всегда подкашивались колени. — Я слишком долго ждал, чтобы остаться с тобой наедине по-настоящему. Без спешки, без страха, без всего этого.
— А вещи? — слабо запротестовала я. — Коробки?
— Подождут.
В гостиной горел камин, Рихард разжёг его ещё утром, и теперь огонь весело потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Он опустил меня на мягкий ковёр прямо перед камином и навис сверху, опираясь на руки.
— Я люблю тебя, — сказал он просто. — Каждую минуту каждого дня. И сегодня я хочу доказать это тебе.
Я потянулась к нему, притягивая за шею, и наши губы встретились в поцелуе, медленном, тягучем, полном всей той нежности, что накопилась за эти дни хлопот и забот.
Его руки уже расстёгивали пуговицы на моей рубашке, а мои пальцы запутались в его волосах. Мы целовались жадно, словно пытаясь наверстать все те часы, что провели за работой, а не в объятиях друг друга.
Его губы скользили по моей коже, оставляя за собой дорожку из мурашек. Он знал каждое моё чувствительное место, и пользовался этим безжалостно. Шея, ключицы, мочка уха, везде, где его поцелуи заставляли меня выгибаться и тихо стонать.
— Рихард… — выдохнула я, когда его ладони легли мне на грудь.
Его большой палец очертил сосок, заставляя меня вздрогнуть.
Он раздевал меня медленно, смакуя каждое движение, каждую новую полоску обнажённой кожи. Когда я осталась в одной сорочке, он замер, любуясь.
Я притянула его к себе, целуя, чувствуя, как его руки скользят по моим бёдрам, приподнимая сорочку. Потом ткань исчезла совсем, и мы остались вдвоём — обнажённые, в свете камина, на мягком ковре.
— Я хочу тебя, — прошептала я ему в губы.
Он входил в меня медленно, осторожно, но так глубоко, что мир вокруг исчез.
Мы двигались в ритме, который знали только мы, то быстрее, то медленнее, то почти останавливаясь, чтобы продлить мгновение. Его губы не отрывались от моих, его руки гладили мои бёдра, мою грудь, мой живот, и каждое прикосновение отдавалось во мне вспышкой удовольствия.
— Смотри на меня, — прошептал он, и я открыла глаза. В его взгляде было столько любви, что у меня перехватило дыхание. — Я люблю тебя, Элиза.
Волна удовольствия накрыла меня медленно, словно обнимая.
Я простонала, негромко, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как тело сотрясают сладкие судороги. Он последовал за мной почти сразу, глубокий стон, и горячее внутри, и тяжесть его тела сверху, и тишина, нарушаемая только треском камина и нашим дыханием.
Мы лежали, переплетённые, на ковре, и я чувствовала, как бьётся его сердце где-то под моей щекой. Ровно, сильно, успокаивающе.
— Я так тебя люблю, — прошептал он в мои волосы.
— А я тебя, — ответила я. — И знаешь что?
— Что?
— Я поняла это с первого раза. — Я тихо посмеялась — Не обязательно говорить об этом всегда.
Он приподнялся на локте, заглядывая мне в глаза.
— Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя, Элиза.
Он говорил это, уткнувшись в моё ухо. От чего по коже прошла волна мурашек, и я глупо засмеялась. Он улыбнулся той самой редкой, тёплой улыбкой и поцеловал меня в кончик носа.
Мы ещё долго лежали так, глядя на огонь, слушая, как за окном шумит море. А потом, когда совсем стемнело, Рихард поднялся, подхватил меня на руки и отнёс в спальню, на настоящую кровать, с чистым бельём и тёплым одеялом.
— Завтра будем думать о детской, — сказал он, укрывая нас обоих.
Утро встретило нас солнцем, пробивающимся сквозь шторы, и криками чаек. Я открыла глаза и первым делом увидела его, он смотрел на меня, подперев голову рукой.
— Долго ты так лежишь? — спросила я хрипло.
— Всю ночь, — улыбнулся он. — Смотрел, как ты спишь. И думал о том, какой я счастливый.
— Даже когда я храплю? — усмехнулась я.
— Ты не храпишь. Ты тихо сопишь, как маленький дракончик.
— Сам ты дракончик, — я ткнула его в бок. — Большой, старый, ворчливый дракон.
— Зато твой, — он притянул меня к себе и поцеловал.
После завтрака мы снова поднялись в детскую. При свете дня она казалась ещё больше и светлее. Рихард достал старую рулетку и принялся измерять стены, а я ходила за ним и записывала цифры в блокнот.
— Здесь поставим кроватку, — показывала я. — А здесь, комод. В углу, кресло-качалка, чтобы укачивать по ночам.
— Кресло-качалка? — он поднял бровь. — У нас есть одно на чердаке. Старое, дедовское.
Я задумалась.
— Я хочу, чтобы было светло. Может, кремовый? Или нежно-голубой?
— А если не знать, кто родится? — спросил он осторожно.
— Тогда кремовый, — решила я. — Он подходит всем. А игрушки и одеяльца можно будет добавить цветные, розовые или голубые, когда узнаем.
Он кивнул, что-то записывая в свой блокнот.
— А на полу, ковёр. Пушистый, мягкий. Я закажу у знакомого мастера.
— Ты всё можешь, — улыбнулась я.
— Для вас, всё. — Он обнял меня со спины, положив руки на мой живот. — Как думаешь, он или она уже слышит нас?
— Надеюсь, что да, — я накрыла его руки своими. — Что чувствует наше тепло, наш голос.
Рихард наклонился к моему животу и заговорил — серьёзно, как с подчинённым на плацу:
— Слушай сюда, маленький. Ты там расти здоровым и сильным. Маму слушайся. А когда родишься, я научу тебя всему, что умею. Летать, драться, защищать своих.
У меня защипало в глазах.
— Ты будешь самым лучшим отцом, — прошептала я.
— Постараюсь, — ответил он. — Очень постараюсь.
Глава 51
«Как мы назовем ребенка?»
Следующие дни текли медленно и сладко, как тягучий мёд. Мы просыпались с первыми лучами солнца, завтракали на кухне, где уже поселился запах свежего хлеба и травяного чая, а потом расходились по делам. Рихард колол дрова для камина, чинил старые оконные рамы, а я возилась в доме, раскладывая по местам найденные сокровища, вешала картины, пожелтевшие книги, какие-то безделушки.
