Annotation
Я вставала в пять утра, мыла полы в магазине, развозила чужие заказы, убирала номера в дешёвом отеле с громким названием и по ночам зубрила законы, пряча в рюкзаке белую блузку для собеседований. Я тянула ипотеку, детей и брак, который давно держался только на моей выносливости.
Муж уверял, что спасает семью, работая без отдыха, но одна случайная смена в отеле разрушила эту удобную ложь до основания.
У меня нет связей, денег и права на ошибку. Зато есть злость и слишком хорошее знание того, как легко сильные давят тех, кто слабее. Когда мне, наконец, дали шанс войти в юридическую профессию, я поняла: это не просто работа. Это способ вернуть себе имя, дом и жизнь, которую у меня отнимали годами.
Милана Усманова
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Конец ознакомительного фрагмента.
Милана Усманова
Обесцененная. Я разведусь с тобой, подлец!
Глава 1
Я проснулась за минуту до будильника.
Так бывало часто. Организм уже не ждал сигнала, сам выталкивал меня из сна, пока в квартире стояла тишина и можно было успеть прожить кусок дня без чужих голосов. За окном было темно… Как и в комнате, только цифры на часах светились зелёным: 4:55.
Я полежала ещё несколько секунд, прислушиваясь к тишине дома. Муж лежал рядом на спине, закинув руку на подушку, и храпел короткими злыми рывками, будто дажево сне с кем-то спорил.
Я осторожно выбралась из-под одеяла, нащупала ногами тапки и пошла на кухню, придержав дверь спальни, чтобы не скрипнула.
Первые задачи каждого утра были одни и те же: чайник, свет над плитой, контейнер с кашей из холодильника. Я готовила с вечера, иначе утром ничего бы не успела. Овсянка для сына, макароны с котлетой дочери в школу, мужу бутерброды с колбасой и отдельно варёные яйца, потому что «банковский день длинный, мне надо нормально поесть». Мне всё то, что останется и что влезет в контейнер, который не протечёт в рюкзаке.
Я открыла холодильник и машинально прикинула остатки: полпачки масла, две сосиски, молоко на донышке, творог уже надо было съесть сегодня, огурец подвял, но на салат ещё годился. Котлет оставалось три. Одну сыну после школы, одну дочери на ужин, одну разрезать пополам: часть мужу на работу, часть мне, главное успеть её съесть, а точнее не забыть её съесть.
На подоконнике лежала тетрадь по гражданскому праву. Я вчера чуть не уснула прямо на ней. На полях ручкой было выведено: «имущество, полученное до брака, — личная собственность супруга». Подчёркнуто два раза. Я пристальнее посмотрела на эту строчку... Где-то люди знали, что им принадлежит, и могли это доказать. У меня из доказательств была только моя память.
Чайник закипел. Я выключила его раньше, чем он успел заорать на всю кухню, и перелила кипяток в термос. Крышка термоса стала заедать, надо было менять, но руки не доходили и денег тоже не хватало. Я постучала по крышке ручкой ножа, провернула, закрутила.
Пока грелась каша, я достала телефон и открыла приложение банка. Зарплата горничной должна была прийти только через три дня. За магазин у дома хозяйка переводила по пятницам наличными, курьерка -- раз в неделю, и постоянно с задержкой на день-два. До зарплаты мужа оставалось пять дней, но зарплата мужа давно перестала быть нашей общей зарплатой. Она проходила через квартиру, как гость, снимала ботинки у порога и тут же уходила неизвестно куда.
На счету было семь тысяч триста сорок два рубля. До конца недели надо было заплатить за продлёнку сына, купить проездной дочери, пополнить телефон, отложить на ипотеку и не умереть с голоду. Я закрыла приложение и пошла будить сама себя дальше: умываться ледяной водой, потому что горячую ночью всегда отключали.
В ванной зеркало отдавало тусклой желтизной. Под глазами у меня были две серые полудуги, а в висках заныло привычной болью. Волосы собрала в тугой хвост и посмотрела на себя без всякой жалости. Жалость по утрам мешала. С нею всё расползалось из рук.
Пока дети спали, успела вымыть сковороду, нарезать хлеб, собрать два ланч-бокса, налить воду в бутылку сыну, найти чистый носок под батареей и поставить стиральную машину на короткий цикл. Белая блузка висела на дверце шкафа. Я надевала её не дома. Аккуратно сложив блузку в рюкзак, устало вздохнула, хотя день ещё даже толком и не начался.
В пять двадцать я разбудила дочь.
— Маш, вставай.
Она укрылась с головой.
— Мам, ещё пять минут.
— Тогда без бутерброда и с грязной головой.
Из-под одеяла высунулась рука и показала мне средний палец. Я вяло хмыкнула:
— Неубедительно. Вставай.
Маше было четырнадцать, и последнее время она разговаривала так, будто я лично придумала школу, прыщи, географию и вообще понедельники, при этом она всё же пусть и с трудом вставала, сама собиралась и успевала одеть брата, и сама же вела его в школу до двери класса. Поэтому я не злилась на вот эти её подростковые вспышки, она делала многое, что облегчало мне жизнь и экономило время.
Сына будить было тяжелее. Он прилипал к подушке всем телом, как маленький осьминог.
— Артём, солнышко, давай.
— Не пойду.
— Пойдёшь.
— У меня
живот болит.
— У тебя математика первой.
Он приоткрыл левый глаз:
— Тогда точно живот.
Я поцеловала его в лоб, и он, вяло отмахнувшись, поморщился в полусне.
— Вставай, я тебе кашу с бананом сделала.
— А сахар положила?
— Пол-ложки.
— Целую.
— Пол-ложки.
Он сел на кровати и захныкал от обиды на устройство мира. У меня иногда было такое же лицо по утрам, только без права расплакаться.
Когда дети уселись на кухне, пришёл муж. Он вышел в трусах, почесал живот и первым делом спросил:
— Кофе есть?
— Растворимый.
— Опять. Я же просил нормальный купить.
Я не ответила. Он открыл банку, понюхал, скривился.
— Ты на что деньги тратишь вообще? Всё время одно и то же.
Промолчав, начала вытирать со стола крошки. Если ответить, разговор потянется, как жвачка с подошвы. Если не отвечать, он мог побубнить ещё минуту и переключиться.
— Рубашку мою погладила?
— На спинке стула.
— Галстук где синий?
— В шкафу, справа.
— Справа где? У тебя вечно всё «справа».
Я прошла к шкафу, достала галстук и протянула ему. Он взял, даже не взглянув на меня и не поблагодарив.
Дочь ковыряла макароны и смотрела в телефон. Сын жевал кашу с лицом, будто его предали. Я налила мужу кипяток в кружку и поставила рядом тарелку с бутербродами.
— Колбаса опять эта? — буркнул недовольно он. — На работе люди приносят нормальную еду, а я как студент.
— Люди на работе, может, не платят ипотеку, — заметила я.
Он посмотрел на меня с тем выражением, которое у него появлялось в последнее время всё чаще: смесь усталости, раздражения и уверенности, что я его подвела одним фактом своего существования.
— У тебя настроение с утра уже того? Я, между прочим, вечером опять выйду таксовать. Чтобы вам всем здесь было что есть.
Слово «вам» он всегда произносил отдельно. Как будто он жил не с нами, а напротив, и иногда из сострадания заносил деньги.
— Спасибо, — вздохнула я, сил что-то ему возражать не было.
Это было самое безопасное слово. Короткое, пустое и не обязывающее. В шесть ноль пять я уже закрыла за собой дверь. На мне была старая дутая куртка, чёрные джинсы, кроссовки с потёртым носом. В рюкзаке лежали перчатки, влажные салфетки, контейнер с едой, термос, тетрадь, белая блузка, пиджак, папка с резюме в файле, зарядка, обезболивающее, запасные колготки и маленькая косметичка, где хранилась помада телесного цвета. На собеседованиях она должна была изображать, что я собранная взрослая женщина с карьерными перспективами, а не курьерка, у которой между доставкой роллов и уборкой номера - всего лишь час сорок на попытку стать кем-то другим.
