— Девушка, мы второй раз просим халаты! — противно взвизгнул он, завидев меня. — Что у вас здесь за уровень?
— Сейчас принесу.
— И воду. У нас мини-бар пустой.
— Пополню.
— Мы, между прочим, не в хостел приехали.
Я молча кивнула. На языке вертелось многое. Но ни одно из этих слов не оплачивало мне ипотеку.
К шести вечера я закончила пятый этаж, подписала ведомость у администратора, переоделась обратно в куртку и пошла за детьми. Ноги гудели так, будто внутри икр кто-то натянул проволоку. В метро было душно. Я стояла у двери, держась одной рукой за поручень, другой листала в телефоне объявления о вакансиях: помощник юриста, ещё помощник юриста, младший специалист с опытом от года, от двух лет, от трёх. Иногда хотелось написать честно: «Опыт выживания – десять лет. Опыт видеть враньё – без ограничений. Опыт не падать после четырёх работ подряд – имеется». Но рынок труда таких преимуществ не понимал.
По пути я зашла в канцтовары, купила цветной картон, два простых карандаша и клей. На кассе в продуктовом долго стояла с корзинкой, вынимая и возвращая вещи. Мандарины — нет. Йогурт сыну — один, не четыре. Сметану — маленькую баночку. Колбасу снова взяла по акции. На хлебе сэкономить не получилось. Хлеб подорожал снова.
Домой мы пришли в семь двадцать. Маша молчала, гремела обувью в коридоре. Артём ныл, что устал и хочет мультики. Я поставила пакет на табурет, вымыла руки, поставила кастрюлю со вчерашним супом на плиту, достала котлеты, начала резать салат из того самого подвявшего огурца и двух помидоров. Дочь встала рядом, молча вытащила тарелки.
— Что в школе? — спросила я.
— Нормально.
— Контрольную написала?
— Написала.
— Как?
— Не знаю.
Я посмотрела на неё. Она резала хлеб длинными тонкими ломтями, как взрослая.
— Маш.
— Что?
— Ничего. Просто не рычи.
— Я не рычу.
Она рычала, но у меня не было сил сейчас разбирать её подростковую броню по винтику.
Артём сел за стол с картоном под мышкой.
— Мам, завтра надо ещё принести листья.
— Какие листья?
— Любые. На поделку.
— Где я тебе в марте листья возьму?
Он подумал.
— Бумажные?
— Бумажные сам вырежешь, — фыркнула Маша.
Вскоре сели за стол и принялись за ужин. Артём вылавливал картошку и оставлял бульон. Маша ела быстро, не поднимая глаз от телефона, который я всё-таки забрала и положила на холодильник. Из ванной донёсся писк стиральной машины: утренняя стирка давно закончилась, но развесить я не успела.
Муж пришёл в восемь. На нём была чистая рубашка, от него пахло дорогим одеколоном и табаком. Банковский менеджер после трудного дня, который потом ещё поедет таксовать. Он бросил ключи на тумбу и с порога вопросил:
— Есть что поесть?
Я стояла у раковины, намыливая кастрюлю.
— Суп, котлеты, салат.
— Опять суп. Я умираю на работе, прихожу домой, а тут суп.
— Можешь заказать себе стейк, — злобно окрысилась на него Маша.
Он посмотрел на дочь холодно вскинув брови.
— Ты бы лучше за языком следила.
— А ты за тоном, — буркнула она.
— Мария, — сказала я тихо.
Она оттолкнула стул и ушла в комнату.
Муж сел за стол, попробовал суп и поморщился.
— Солёный.
— Нормальный.
— Для тебя, может, и нормальный. Я не понимаю, почему нельзя раз в неделю приготовить что-то человеческое.
Я вытерла руки и обернулась.
— Что именно “человеческое”?
— Не знаю. Мясо. Рыбу. Запеканку какую-нибудь. У всех жёны как жёны. Приходишь, а дома еда, порядок. А у нас ты вечно как загнанная лошадь на последнем издыхании, и пользы от тебя ноль.
Последнюю фразу он произнёс буднично. В этом и была его сила. Он умел унижать так, будто сообщает о чём-то очевидном. Я поставила кастрюлю сушиться и спросила:
— Зарплата когда?
— Пятого.
— Нам раньше надо за ипотеку.
— Я знаю.
— На продлёнку, проездной, кружок Артёма…
— Я знаю, Янина. Не надо мне списки читать. И так один всё тяну. Ты бы лучше нормальную работу нашла.
— А то, что я пашу на стольких что? Не работа?
— Это всё туфта малооплачиваемая.
— Тебе смешно?
Я требовательно заглянула ему в лицо. Очень хотелось высказать всё: про магазин в шесть утра, про коробки с пионами. Про отель с его халатами и чужими унитазами. Про собеседование, на котором мне опять объяснили, что я не из того теста. Про то, что «один всё тяну» – это удобная легенда для человека, который давно перестал замечать, как на самом деле живут люди под одной с ним крышей.
Но дети были рядом. И я знала: если сейчас начну, они будут слушать, а потом годами носить это в себе.
— Мне вот не смешно, — не дождавшись от него ответа, я ответила сама. — Я устала.
— От чего? Драить полы?
Он произнёс это с такой брезгливостью, что я на секунду перестала дышать.
— Да. От этого тоже. Иди поработай в моих кроссовках день, я посмотрю, как надолго тебя хватит.
— Не начинай. У каждого своя нагрузка. Только моя работа хотя бы людьми уважается.
В комнате хлопнула дверь. Это Маша нарочно. Я увидела, как у мужа дёрнулась щека.
— Посмотри, что ты детям показываешь, — пробухтел он. — Вечно недовольная, вечно с лицом, будто тебе все должны. Ты бы хоть дома была женщиной, а не этой… забыл слово… лошадью ломовой.
Я медленно сняла с крючка полотенце, вытерла руки ещё раз, хотя они уже были сухими.
— Не при детях, — тихо попросила я.
— А когда? Тебя никогда нет. То там полы, то тут тряпки, то курьеришь. Ты в зеркало на себя смотрела? Какая из тебя юристка? Ты с людьми разговаривать не умеешь. От тебя самой усталость идёт.
Я не ответила. С этим я уже сталкивалась: если он заводился, ему был нужен отскок. Моя обида, слёзы, крик. Тогда можно было подняться ещё выше, обвинить меня в истерике, потом великодушно простить и наутро уйти чистеньким. Я молча убрала тарелку сына, вытерла стол, подала мужу хлеб.
После ужина муж ушёл в душ, потом вышел в джинсах и тёмном свитере. Настала его пора подрабатывать в качестве таксиста. Взял ключи от машины, телефон, спросил:
— Где моя зарядка автомобильная?
— В ящике.
— Нет её.
— Посмотри глубже.
Он нашёл, хмыкнул, надел куртку.
— Буду поздно.
— Угу.
— Дождись меня, покормишь, хотя бы яйца пожаришь.
— Мне рано вставать, сам пожаришь, - сказала, но уже знала, что дождусь и приготовлю. И тихо ненавидела себя за это.
Он посмотрел на меня долгим взглядом и ушёл, громко хлопнув дверью.
Когда дверь за ним закрылась, квартира будто стала шире. Не счастливее, не легче. Просто шире. Воздух перестал сгущаться в коридоре.
Я развесила бельё. Проверила у Артёма рюкзак. Вырезала из картона кривые осенние листья, потому что настоящих в марте не было и никто в школе, видимо, не думал головой. Помогла дочери с английским. Поругалась с ней из-за телефона.
В десять сорок дети спали.
Тогда началась моя вторая тихая жизнь.
Я налила себе кружку крепкого чая, достала тетрадь и учебник, распечатанные статьи, села на кухне и открыла старый ноутбук. Мне надо было дочитать тему про режим совместной собственности супругов и подготовить краткий конспект к субботнему семинару. Ещё я хотела поправить резюме после сегодняшнего отказа. Убрать слово «горничная»? Заменить на «специалист по административно-хозяйственному сопровождению»? Я уже пробовала. Это выглядело жалко. Люди в кадровых отделах нюхом чувствуют, где человек выкручивается.
Я читала статью и вдруг поймала себя на том, что зависла, глядя в одну точку. Буквы расплывались. Шея не держала голову. В квартире было тихо, только на кухне тикали дешёвые часы и где-то у соседей сверху передвигали мебель. В такой-то час?
Встала, налила ещё кипятка, съела ту самую карамельку, которую утром дала женщина из башни у рынка. Сладость была липкая, детская, со вкусом клубники. На секунду я вспомнила бабушку. У неё в серванте всегда стояла вазочка с конфетами, и она ругалась, если я брала сразу две.
