Обесцененная. Я разведусь с тобой, подлец! - Усманова Милана

На лестничной площадке пахло варёной капустой и сыростью. На втором этаже кто-то уже курил у открытого окна. Я вышла во двор, где фонарь ещё горел мутным шаром, а снег у бордюра почернел и осел. Был конец марта, то время, когда всё вокруг выглядело не весной, а изношенностью.

Магазин у дома находился через два двора. Маленький, круглосуточный, с вывеской «Продукты 24», где половина ламп, должных подсвечивать название, не работала. Я приходила туда к шести пятнадцати, чтобы успеть помыть полы до первых покупателей, протереть холодильники, вынести мусор и помочь, если нужно, разгрузить хлеб.

Хозяйка магазина, тётя Лида, была женщиной с крашеными чёрными волосами, тяжёлым золотым крестом и привычкой считать, что если она с кем-то здоровается ласково, то уже благодетельница.

— Яниночка, ты сегодня пораньше, — сказала она, когда я вышла с ведром из подсобки.

— Так и пришла как всегда, - пожала плечами я.

— Нет, сегодня прямо молодец. Смотри, там возле молочки кто-то йогурт разбил. И лоток с яйцами протри, опять пыль. У нас приличный магазин.

Приличный магазин выглядел так, будто его всю жизнь ремонтировали остатками с чужих ремонтов. На полу местами лежала новая плитка, местами старая. Потолок в одном углу был в разводах. Возле кассы стояла ваза с пластиковыми тюльпанами.

Я закатала рукава, налила в ведро воды, плеснула дешёвого средства с запахом хвои и пошла по привычному маршруту. Сначала вход и проход к молочке, затем бакалея, потом возле пива, где липло сильнее всего. Тряпка в руках быстро темнела от грязи, спина нагибалась в знакомый угол, и тело само знало, где повернуть швабру, где отжать, где пройти два раза. За первые десять минут я обычно просыпалась окончательно. Я домыла ряд с овощами, вынесла два мешка мусора и вернулась к лотку с яйцами. Кассирша Светка уже пришла, сидела на табурете, красила ресницы и жаловалась на мужа в телефон.

— Нет, ты мне скажи, если у него зарплата десятого, где деньги двенадцатого? Я что, ясновидящая?

Я невольно усмехнулась. Тема была знакомой, только у каждой из нас был свой жанр бедствия.

В шесть пятьдесят тётя Лида выдала мне тысячу рублей авансом.

— Смотри, больше пока не могу. Эквайринг всё съел.

Я кивнула, убрала деньги в кошелёк и вышла. Не было смысла уточнять, что «эквайринг» у неё съедал деньги выборочно, а новый телефон она купила себе без задержек.

Курьерская смена начиналась в семь тридцать. До точки выдачи было десять минут пешком. Я шла быстро, жуя на ходу холодный бутерброд из обрезка батона и сыра, и чувствовала, как поясница уже ноет, хотя день ещё даже не начал меня бить по-настоящему.

Курьерка у меня была без оформления. Формально я значилась самозанятой, по факту же бегала с чужими пакетами за копейки и с трудом терпела приложение, которое всегда показывало, что я опаздываю, даже когда клиент сам дважды менял адрес.

В пункте выдачи сидел Васька, парень лет двадцати с синими волосами и кольцом в носу. Он вяло глядел на всех и жил в состоянии мягкой отрешённости.

— Ян, у тебя сегодня два цветочных и один аптечный. Потом смотри по месту, могут докинуть.

— Поточнее…

— Один на Новой, один в башне возле рынка, аптечка на Транспортной. Там срочно, бабушка орёт уже с полчаса.

— Заказ с оплатой?

— Всё оплачено. Только по цветам аккуратно, там какие-то шляпные коробки.

Я взяла первый заказ: коробку с пионами, завязанную лентой цвета мокрой пудры, — и вышла на улицу. От неё пахло теплицей и чем-то дорогим, к моей куртке этот запах совсем не подходил. В автобусе на меня брезгливо посмотрела женщина с маникюром в длинном бежевом пальто. Сначала на коробку, потом на мои кроссовки, опять на коробку. Хотелось спросить: “Чего пялишься? Если не нравятся такие пассажиры, как я, тогда чего села в общественный транспорт?”, но я снова промолчала.

По утрам город был особенно бессердечен. Люди ехали с одинаковыми лицами, держа в руках телефоны и кофе, и каждый сидел внутри своей маленькой отдельной тревоги. Я стояла с цветами, не дыша на них, чтобы не помять лепестки, и думала о том, что тоже когда-то ездила просто на учёбу, а потом на обычную работу. У меня был маникюр без сколов, и волосы я красила не сама в ванной. Потом мама заболела, потом умерла бабушка, потом родился Артём, потом всё стало стоить в два раза дороже, чем мы могли потянуть, а я всё убеждала себя, что это временно.

Как оказалось, временное умеет задерживаться на долгие годы.

Первый заказ забрала девушка в шёлковом халате. Она открыла дверь с полумокрыми волосами и сонным лицом, взяла коробку двумя пальцами, будто в ней была не красота, а что-то, что могло испачкать.

— Подождите. Тут карточка есть?

— Должна быть внутри.

— А, всё. Спасибо.

«Спасибо» она сказала уже закрывая дверь.

Второй заказ был на семнадцатый этаж. Лифт в башнях у рынка ломался через день. В этот раз работал только грузовой, и я ехала в нём одна, среди запаха краски и железа. Цветы предназначались женщине по фамилии Гольцман. Она встретила меня в спортивном костюме и с такой энергией в голосе, будто я не доставила букет, а спасла её от пожара.

— Ой, наконец-то! Боже, какая красота. Девушка, а вы поднимали это пешком?

— Нет, лифт был.

— Вам повезло. У нас тут всё время ломается. Вы проходите, я вам воды дам.

— Спасибо, не надо, я спешу.

— Да хоть конфету возьмите.

Она сунула мне в руку карамельку и ещё долго улыбалась. Из всех людей за утро именно она сделала то, что больше всего напоминало нормальное человеческое обращение. Я положила карамельку в карман и почему-то чуть не расплакалась. От доброты я уставала даже сильнее, чем от грубости. Грубость привычнее.

Аптечный заказ ждала бабушка на Транспортной. Она открыла дверь сразу, будто стояла у глазка.

— Наконец! Я уже думала, вы там все сдохли.

— Доброе утро.

— Что доброго. Где мой инсулин?

Я протянула пакет. Она дёрнула его на себя, заглянула внутрь, пересчитала коробки.

— А шприцы?

— Должны быть внизу.

— А если не внизу?

— Тогда звоните по номеру в чеке, вам довезут.

— Конечно. Пока довезут, я тут и помру.

— Не помрёте, — сказала я устало. — Там всё есть.

Она посмотрела на меня прищурившись.

— У тебя голос как у учительницы. Только куртка не учительская.

— Какая есть.

— Работа тяжёлая?

— Нормальная.

— Врут все, кто говорит «нормальная». Ладно. Иди.

И я пошла. На лестнице пахло котлетами и кошачьим лотком. Где-то орал ребёнок. Телефон уже вибрировал новым заказом.

К десяти часам я сдала сумку, расписалась в ведомости за первые доставки и побежала в сторону отеля. По пути зашла в общественный туалет в торговом центре, где заняла самую дальнюю кабинку. Там я открыла рюкзак, достала влажные салфетки, быстро протёрла лицо, шею, подмышки, переобулась в балетки и натянула форму горничной: серое платье на молнии, белый воротничок, чёрный фартук. Волосы заколола в пучок. Куртку и кроссовки утрамбовала обратно.

Когда я впервые проделала эту операцию, мне казалось, что я падаю куда-то ниже человеческого достоинства. Потом поняла, что достоинство – это роскошь для тех, у кого закрыты базовые платежи. Остальным остаётся скорость и аккуратность.

Отель «Гранд Престиж» стоял на боковой улице возле вокзала. На фасаде висела золотистая вывеска с завитками. Буква «ж» в слове «Престиж» не горела уже месяц, и по вечерам отель звался «Прести». Такое название ему шло больше. Внутри было много зеркал, искусственный мрамор на стойке и ковролин такого цвета, что на нём годами не было видно грязи.

Старшая горничная Тамара Петровна встретила меня в служебном коридоре с планшетом.

— Янина, у тебя сегодня пятый этаж, номера с двенадцатого по двадцать первый. И один ранний заезд в пятнадцатый, там до двенадцати всё чтоб блестело. Ещё в девятнадцатом жалоба на полотенца, пересчитай.

— Поняла.

— И улыбайся, если гость на пути попадётся. У тебя лицо как будто ты их всех хочешь похоронить.