Знахарка для северного лорда - Дениз Светлана

Вообще, Лаура Алконостовна, была дамой вполне терпимой, и я считала ее своей подругой. По крайней мере, несмотря на ее назойливость в некоторых вопросах, она была приятной и любила меня, но иногда мне хотелось ее послать, что я и делала иногда, не церемонясь.

– Откуда у тебя в голове столько кровожадных мыслей? – продолжала Лаура, покачав головой и сложив руки на птичьей грудке. – Пора бы уже начать перестройку мышления, Марина. Мир давно не стоит на месте и было бы хорошо тебе закончить курсы по осознанности, коих сейчас в городах полным-полно!

– Еще чего не хватало! – фыркнула Марина, отмахнувшись от Лауры как от назойливого насекомого. – У нас одного сердцеведа достаточно! Я больше по тяжелой терапии. Неугодных в воду, чтобы не мучались!

Лаура закатила зеленые глаза и покачала головой.

– Лили Блум, вижу, ты устала. Как на счет смены обстановки? – продолжила алконост, пока я задумчиво рассматривала каждую плешь в заборе.

– А я ей говорила, что пора устроить себе выходные, а то уже от джема с соленьями, у нас погреб ломится! – встрепенулась Марина, любившая всегда быть правой.

– Раздайте лесным жителям. Вон, Лесун любит варенье из жимолости, так надо ему отнести, порадовать друга. А что на счет отдыха, то схожу в лес завтра, выветрю голову и буду как новенькая.

– У Лили синдром пахаря, – покачала головой Лаура. Ее левый глаз дергался в нервном тике. Так с ней, бывало, с частой периодичностью. – Надо отдыхать, а она не может.

– Слушайте, – поморщилась я, – я у вас что экземпляр для препарирования? Займитесь лучше собой! Я пошла ужинать и спать! Завра схожу в лес, отдохну от ваших суждений, хотя бы.

– Могу составить тебе дружескую компанию, – предложила русалка, заглядывая мне в глаза с особым участием.

– Нет уж, – взбрыкнула я, вставая с кресла, – с твоими ногами, мы вообще не вернемся до зимы. Уж лучше плавай, это у тебя хорошо получается!

– Зараза! – прошипела Марина, – а я тебе еще и ужин готовила.

– За что, я очень благодарна и шлю поцелуи любви в обе щеки! Лаура, доброй ночи и пожалуйста, шугани сову, чтобы не ухала под окном в полночь, а то я ее придушу, ей-богу!

– Лили, не стоит напоминать, что перед полнолунием, звери и сути становятся дурными на голову, – здраво напомнила Лаура, будто я могла это забыть. Вон Ульрих, так вообще сходил с ума, поэтому, убегал в густую чащу, чтобы не на кого не напасть.

Зайдя в дом, я уловила знакомые ароматы вишни с корицей и персиком. Эти отдушки я научилась делать давно и приходя в дом, они навевали ностальгию о прошлом.

Мой дом был небольшим, но уютным. Маленькая прихожая, со слегка поскрипывавшими половицами, вела сразу в небольшую, но уютную гостиную, с пухлыми желтыми креслами и софой. На окнах висели милые занавеси, а на подоконниках цвела герань. Посередине уместился столик на крученых ножках, чтобы пригласить гостей и испить чай с выпечкой.

У дальней стены умудрился примоститься чуть скособоченный сервант со старинным сервизом из лемурского фарфора, доставшийся мне от матери и видимо служил приданным для возможной семейной жизни, о которой я и не думала.

Помимо гостиной и кухни, в доме имелся небольшой кабинет для осмотра и лечения клиентов, где я умудрилась расположить кушетку, тумбу, повесила множество полок с самолично сделанными лекарствами, а также уместила стол, занявший большее количества места, где я занималась тем, что готовила сборы и смеси для врачевания.

Но самым любимым местом, являлась моя спальня. Она была почти такого же размера как гостиная, в которой стоял очаровательный шкаф, трюмо с зеркалом и не очень большая, но вполне удобная кровать, с мягкой периной и подушками из гусиного пера.

Зайдя в спальню, я, почувствовав прохладу вечера, прикрыла окна, поморщившись от того, что могла запустить неугомонных насекомых, готовых хозяйничать в моем уютном пространстве. Краем зрения, я обратила внимание на портретную миниатюру на столе, изображающую мою мать, держащую на руках младенца.

Матушка отличалась удивительной красотой – особенной, на мой взгляд. Светлые золотистые волосы даже на гравюре отливали блеском, губ касалась еле уловимая, но очень спокойная улыбка. Тонкая, словно лебединая шея манила своим каким-то аристократическим превосходством, хотя матушка, никогда ранее не рассказывала мне о своих корнях. Я знать не знала, как мы оказались с ней в Эдельвейсе, откуда она родом и живы ли ее родители.

Женщина была словно соткана из тайн, наполнена ими как сосуд, не желающий излиться правдой и во многом признаться мне. Со временем, я научилась принимать реальность бытия, еще и понимая то, что не особо мне и интересны подробности моего рождения.

С матушкой мы оказались совершенно не похожи. Видимо, я переняла всю подноготную своего второго родителя инкогнито.

Я не пошла в свою мать ростом, оказалась не высокой, худой, с гривой непослушных каштановых волос, вздернутым носом и немного приподнятой верхней губой.

Сложно было назвать себя писанной красавицей, но и страшилой, пугающей ворон, я тоже не была. Просто была другой, зато отличалась выразительностью черт и янтарным цветом глаз.

До тринадцати лет, я купалась в материнской любви, наслаждалась нашим общением и ее теплом. Матушка передавала мне свои знания врачевания с особым трепетом, особенно в последние годы. Она торопилась и было понятно почему. В один из хмурых осенних дней женщина заболела тяжелой горячкой, да так стремительно, что ее не удалось спасти. Не удалось еще и потому, что матушка словно планировала свой уход.

Мне, девочке подростку, сложно было это понять и принять. Она оставила меня одну, на попечение лесных жителей – Лесуна, русалки и Лауры Алканостовны. Так себе компания, но они стали по-настоящему важны.

Сняв плащ и повесив его в шкаф на вешалку, я огляделась, осматривая порядок.

Бардак я терпеть не могла. Он раздражал и будил во мне зверя, поэтому, мой дом был наполнен не только уютом, но и идеальным порядком. Все лежало на своих местах.

Кто входил в мой дом из приближенных, знали, что вещи надо оставлять там, где у них было изначальное место, а не где попадя.

В общем, приходящие, типа Ульриха, Марины и прочих любителей составить мне компанию, были вышколены как в лучших пансионатах для воспитания аристократов.

Пока я переодевалась в домашнее, радуясь предстоящему тихому вечеру, стало совсем темно и тихо.

С кухни доносился приятный аромат еды и только сейчас я осознала, что съела бы целого барана. Так я была голодна, хоть оборотнем вой!

В печи меня дожидалась роскошная рыба, идеально порезанная на ломтики и запеченный картофель в специях. Аромат разбудил во мне еще больший аппетит.

Накрыв стол белоснежной скатертью с кружевной окантовкой, я наложила себе еду, дополнительно выложив надаренные соленья в большую пиалу из хрусталя и уже хотела насладиться вечерним пиршеством, как увидела, что паук Эдгард, явно оголодал, раз начал плести паутину чуть ли не до овощей, висящих в сетке.

– Просила же его покормить! – прошипела я в сердцах, немного раздражаясь.

Паук был не маленьким, по паучьим меркам. Черный, мохнатый и старый. Он жил в доме столько, сколько я себя помнила. Кормился исключительно насекомыми, предпочитая свежих словленных мух.

Скоро начинался диетический сезон. Эдгард это знал и готовился к сухому корму, в виде любых засушенных насекомых.

Покормив паука, как своего единственного домашнего животного, я решила насладиться едой сама, для настроения налив себе бокальчик терпкого крепленого вина, подаренного мне госпожой Лукией из таверны «Эдельвейсы в цвету». Вино было настолько пробирающим, что глаза вылезали из орбит. Хмелела я быстро, поэтому пару глотков хватило, чтобы по конечностям разлилось долгожданное тепло.

Как аристократка в расцвете сил, я прошлась с бокалом по своему дому, повздыхала, оглядывая порядок и после чего, вышла на веранду, насладиться звездами.

В этот безветренный поздний вечер, они казались особенно большими и сверкающими, похожими на драгоценные камни в роскошном ожерелье.