Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

— Не-е-ет, я не настолько тебя оскорбил, а здесь сейчас становится слишком интересно. Не хочу это пропустить.

Фер-Фаал звучно хлопнул ладонями и объявил ничью.

— Ты не играл, механик, — сказал Фа-Лод, который лежал на том же месте, где недавно погибла Эсси. — Ты ведь любишь такие забавы.

Вывернутые кости вставали на место, таяли кровоподтеки и ссадины, кровь будто впитывалась обратно сквозь поры в коже. У обоих спорщиков. Эф-Феррат регенерировал медленнее, но и пострадал меньше, исключая рану чуть ниже груди, будто Фа-Лод хотел вырвать противнику сердце.

— Играть в приоритет на хаэльти? — переспросил Фер-Фаал. — Для этого есть иннарэ и мельды. А что касается лично ваших забав, то это лично ваши забавы. Знаете, теперь вы двое еще больше похожи друг на друга. И я шел сюда не играть. У меня к тебе разговор, Эф-Феррат. В совете считают, ты слишком лоялен с темными, и подозревают, что затеваешь что-то опасное.

— Кто считает?

— Многие.

— И ты?

— И я. Иначе бы не пришел. Я всегда играю в открытую. Фа-Лод? Не хочешь полежать где-то еще?

— Лучше посижу.

Эф-Феррат отпустил его, и он встал.

Слуга принес для илфирин длинные накидки взамен испорченной одежды, двое других издевали зал от сломанной мебели. С мелким сором справился Лунный Волк. Повинуюсь движению пальцев Эф-Феррата, зарастало инеистой паутиной, становясь все плотнее, стекло. Под взглядом Фа-Лода с хрустом, как недавно его собственные кости, выправлялся пол.

Свет, который мы отдаем ради жизни, сочился с кончиков пальцев нетленных, убирая следы недавней стычки, затеянной ради забавы.

Нас отослали прочь. Хаэльти Фер-Фаала увела в одну из гостевых комнат служанка, Кио дернула меня за руку, заставляя поклониться, а я не могла оторвать взгляда от спины глядящего на себя в осколок зеркала Эф-Феррата. Кровь из раны на боку все еще сочилась, пачкая одежду, брызги на закованной в серебро руке выглядели как рубиновые искры. Красным мерцали глаза, выдавая голод, который пробивался сквозь возведенный мною барьер. Чем дольше сочилось, тем сильнее становился голод. И желание... Взять... сейчас...

“Возь.. ми…”

Он обернулся, резко, хищно. Дрогнули крылья носа, блеснули белоснежные иглы клыков.

Кио толкнула меня прочь, под арку и дальше в коридор. Протащила несколько шагов и снова толкнула, больно прижав лопатками к стене.

— За что?

— Никогда не делись в присутствии других илфирин, не предлагай, — шипела она прямо в лицо, впиваясь ногтями в мои плечи, вымещая на мне свой страх от произошедшего в зале. — Ты делаешь себя доступной, а его выставляешь уязвимым.

— Уязвимым? Это? Тебя это сейчас волнует?

Оставшаяся в моей руке бусина от украшения погибшей Эсси жгла ничуть не слабее расплавленного серебра, удары сердца причиняли почти физическую боль, я вся была словно в огне. И продолжала чувствовать голод Эф-Феррата, а липкие взгляды Фа-Лода, казалось, можно содрать с себя только вместе с кожей. Как и последние прикосновения сестер до того, как все случилось.

— Он не оградил нас щитом, как Фер-Фаал своих хаэльти, — выпалила я то, что терзало меня так же, как вина.

— Ему нужны были силы для поединка.

— Чтобы в любой момент…

— Это не важно! Мне плевать, как тебе удается делиться на расстоянии и не касаясь его, но не смей! Ты его позоришь. Даже если на тебе нет печати, это не значит, что ты можешь вести себя как иннарэ!

— В пустошах он не стеснялся темных. Особенно во время нападения.

— Здесь не пустоши! Здесь есть правила! — едва не срываясь на крик продолжала Кио.

— Не для них. Да и для нас только одно, о котором ты сказала мне перед тем, как войти: молчи и делай.

— Вот и молчи.

— Я не хочу быть вещью.

— Пока на тебе нет его печати…

— Вот именно! Пока на мне нет его печати, у меня есть…

— Ничего. Ничего у тебя нет, кроме него, как ни старайся. Не веришь? Я могу доказать это одним словом, — она приблизилась еще больше, прижалась своей щекой к моей, а ладонью к центру груди и, прикрыв длинные ресницы, касаясь губами уха, прошептала: — Эф-Феррат...

Сердце под ладонью дернулось, отзываясь, а Кио отступила с презрительной и торжествующей улыбкой на губах.

— Сегодня он будет особенно… голоден.

— И кто из нас ведет себя, как иннарэ?

Прозвучало жалко. Удаляющаяся прочь Кио даже внимания не обратила на мой детский выкрик в спину. Она была права во многом, но не во всем. Эф-Феррат… Эф-Феррат не единственное, что у меня есть.

3

Моей бравады и решимости хватило ненадолго. Как раз оттереть с кожи ощущение от взглядов Фа-Лода. Но душа оказалось недостаточно, и я воспользовалась купальней, налив в чашу столько разных шампуней и мыла, что из плотной пены можно было снежки лепить.

В носу щипало. Я извела океан воды, чтобы смыть всё это с себя.

Но сколько бы я ни терла себя губкой, сколько ни растирала распаренную от горячей воды кожу, касание рук Валы и Эсси словно корни в меня пустили, отпечатавшись не просто на коже, на одной из граней души, как воспоминания о доме, родителях и сестре, как Юрай, как мастер Пехт.

Я тянула из себя свет и прятала острое, заматывала слой за слоем, а оно всё равно саднило и мучило.

Их больше нет.

Я выбирала...

Я...

Снова не пошла в общую гостиную. Погасила весь свет в комнатах. Закат был красным, как пролившаяся кровь, и золотым, как последний свет, а первая мигнувшая мне звезда, как общая на двоих сестер искра сути.

Я...

Хотела бросить красную бусину Эсси вниз. Размахнуться и швырнуть. Но вместо этого спрятала в свой тайник, к камешку, эмфону и костяному гребню. Сова укоризненно смотрела тусклыми больными глазами, и я поспешила захлопнуть крышку аптечки.

Я...

Пыталась уснуть. Ложилась и так и сяк, забывалась и вскакивала, натыкаясь руками или лицом на скомканный плащ. Я отпихивала его в темноте, но он, словно живой, вновь оказывался рядом. Кололся камешками воротника, ластился гладкой тканью подкладки.

Я...

Сбежала из спальни, бродила по комнатам в темноте, чувствуя спиной ночь, что звездами смотрела из окон, пока я не повернулась к ней лицом, пока не обняла себя, потому что больше было некому, пока не прижалась к стеклу. Умирающая луна — опрокинутая чаша. Шлейф Серой Дороги — пролитый свет. И отражение напротив.

Я...

Я выбирала...

Их больше нет.

— Прекрати! — голос ворвался в комнату раньше, чем его хозяин. Затем дверь распахнулась, и Эф-Феррат встал рядом. Чуть позади. Близко. И точно так же прижался лбом к стеклу.

Я слышала его пульс. Алые блики в глазах нетленного гасли, и сквозь стылое серебро било пронзительной бирюзой. В такт пульсу. Моему.

— Прекрати, — просил–приказывал голос. — Ты мешаешь. Закрылась. Не поддаешься. Не слышишь меня. — И тише, проницательнее, как бирюза сквозь серебро: — Откуда столько вины?

— Я... Я выбирала!

Я закрыла глаза, чтобы не пролилось. Чтобы...

— Нет. Хватит. Я себя не слышу от твоей горечи. Прекрати. Повернись... Нет, замри.

Я не могла видеть, но знала — в свете луны он как статуя, вдруг решившая заговорить. Говорил. И казалось — не только мне.

— Сосредоточься на внешнем. Что чувствуешь?

Он выше. Он говорит, и его дыхание на моих волосах на макушке.

Нет. Не только дыхание.

— Что чувствуешь?. Сейчас...

— Это... — в груди снова больно, но иначе. — Это поцелуй?

— Нет. Не совсем. Или я лгу. Я касаюсь губами твоих волос. Посмотри на меня. Посмотри. Смотри. Слушай.

Я прижала к стеклу ладонь. Ту, что со шрамом. Слушала. Смотрела.

— Что еще? — шептал голос, отзываясь во мне, и молчать о важном стало невозможно.

Стекло, теплое, и холодное с той стороны. Сыплет. Снег. Там снег? — Снег. Случается иногда. —Похоже на... белые перья. — Дыши. —Дышу. — Хорошо. У тебя получается. Мне легче. Я слышу теперь не только тебя. Откуда бы столько птиц так высоко? —Птицы? — Перья. Ты сказала про белые перья. Почему ты так грезишь небом? Откуда?.. Эти мысли? — Видела анхеле. Ребенком. Никто не верит. — Возможно. Они правы. А возможно это был кто-то... вроде меня.*