Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

— Вы?

— Я.

Рука в серебре ложится поверх моей руки со шрамом, прячет ее, и я чувствую... теплое.

“Дыши. — Дышу. — Хорошо. Легче. Мне легче. А тебе? — И мне.”

Отражение двоится, я вижу его лицо и свое, будто мы перед зеркалом, будто мы — зеркало. Каждый друг для друга.

Мое отражение вытаскивает ладонь и касается его кисти сверху, накрывает серебряный панцирь, и металл плывет под пальцами, как изморозь на стекле от дыхания. Тает. Я чувствую–слышу–знаю — теплое. Гладкая кожа, пульс... Поцелуй...

— С тобой я позволяю себе больше, чем с прочими. Больше, чем нужно. Больше, чем могу.

Рука на шее, под подбородком, вдоль ключицы и на спине, там, где сквозит в голые отростки моих придуманных крыльев. Обнимает. Теперь есть кому. Одной рукой. Ему просто. Но обеими крепче. Теплее. Ярче.

Прячет.

Сердце стучит.

Эф-Феррат... Эф-Феррат...

И мне бы закрыть глаза, но тогда, как я смогу видеть, как тает взгляд его бирюзой, как я сияю на донышке этих глаз бледным золотом, отражаясь, как он во мне, глубоко, отражается так же. И кажется, что то самое, что я всегда слышу, когда он рядом, и знаю, как начать и дополнить, вот–вот прозвучит.

“Что это?”

“Свет. Это твой свет во мне... Твой свет.”

— Мой… свет. Останься. Пока я… Пока я не усну.

— Снова?

Я развернулась, обняла, скользя ладонями по мерцающей коже, потянулась к лицу и губам. К острому. Согреть. Дышать.

Поцелуй. Или я лгу. Всего лишь касание. Музыка, от которой…

“Дышать… не могу. Это слишком... ”

Он оттолкнул меня, оборвав поцелуй и мелодию света. Ушел. А мою вину и горечь унес с собой. Всю до капли.

Осталось отражение внутри меня, с бирюзой в глазах и теплыми руками, по которым живым серебром во впадинках и шрамах рисунок диковинной лозы. Белым по белому.

Осталось светлое сожаление и немного печали. То, что я теперь чувствую, когда вспоминаю Идир и Юрая.

Остался запах тающего льда, прохладных цветов в росе и тепло его губ на волосах, лице, шее. Как печать.

— Это зависимость, — жаловалась я чуть позже костяной сове, разыскивая непонятно куда запропастившийся пластырь.

Оцарапалась, а пластырь никак не могла найти. Губы саднило и спину. Спину особенно. Особенно там, где бывают крылья.

— Что ты помнишь о Дне Гнева?

— Прекрасно помню тебя с двумя боевыми серпами, поднятый ими алый туман... Себя я тоже помню. В Ан-Нар было слишком много зеркал... Помню, как отвратно говорить обожженными связками, как гадко ломит спину на месте выдранного крыла...

До спины, нечаянно оцарапанной острыми кончиками когтей, мне было не дотянуться, а царапинки на губах, места, где они были совсем недавно, я трогала языком. У живого серебра вкус крови. Оно таяло под моей ладонью, и немного осталось. Капля. Я попробовала. Теперь мне хотелось спать. Но прежде чем уйти, я собрала всё, что разворошила, и вернула аптечку в ящик под раковиной.

Добрела до спальни, свернулась комком на постели, развороченной прежними попытками уснуть, и закрыла глаза. Завтра важный день.

Он начался не с завтрака и нарядов, а с Киo, влетевшей ко мне разъяренной фурией.

Я вставала рано, и служанка приходила задолго до того, как было принято подавать завтрак. Киo оттолкнула ее и велела убираться.

Даже так, с осунувшимся лицом, в небрежно наброшенном халате и кое-как расчесанными волосами, она была красива. Глаза сверкали, вызывающе алели губы. Будь у нее хоть что-то в руках — это что-то уже летело бы в меня, а так она, остановившись в двух шагах, шипела рассерженной дикой кошкой, сжав кулаки до белых костяшек.

— Он был с тобой этой ночью? Отвечай! Был? Я слышала его голод. Слышала его… желание. Видела его в коридоре у твоей двери… Он выходил, сочась светом, как кровью после поединка с Фа-Лодом. Что? Что ты делаешь с ним? Как? Как ты это делаешь? Почему он с тобой такой… живой?! Ненавижу. Ненавижу тебя!

Она была колючей и красивой, как дикая слива. Иглы с палец и алые цветы. Заденешь щип — и будешь неделю ходить с распухшей рукой. Но мы с братом, да и не только мы, все равно лазили на край оазиса к Воющим скалам, чтобы сорвать хоть ветку ко дню Красной луны, когда в домах принято было поздравлять матерей и девушек, вошедших в брачный возраст.

Мать всегда радовалась и тут же ругала, а отец вытаскивал ремень, брал Юрая за воротник и отводил к сараю, чтобы отсыпать заслуженное. Только никто не знал, что на склон, хрупкий, похожий от ветра на слоистый пирог, лазила я, как более легкая, а Юрай только страховал внизу и подсказывал, куда лучше ноги ставить.

Я молчала. Тогда. И сейчас тоже. То, что было вчера, — только мое. Как страх, о котором нас учат молчать с самого детства, потому что его не разделить ни с кем. Мы рождаемся одни, одни уходим, и то, что делает нас живыми, у каждого свое.

Мы были в гардеробной, куда я перед завтраком зашла посмотреть на свой крылатый наряд. После визита Эф-Феррата у меня больше не было сопротивления его выбору. Мне предстояло решить, какой из гребней станет удерживать мои волосы во время церемонии в башне Хэлль: тот, что доставили с платьем, или костяная сова Мориона. Всего лишь.

Киo, кажется, заметила свое отражение. Поэтому что отступила на шаг, нервно провела по волосам, одернула халат.

Гневный румянец таял, на лице вновь было привычное выражение высокомерного жалостливого снисхождения, но...

— Зависть — предвестница раздора, раздор — отец злобы, злоба — мать ненависти, а ненависть оголяет суть и показывает, каковы мы есть, — произнесла я, невольно копируя интонации мастера Пехта. — Теперь я знаю тебя, Аcилая.

Она улыбнулась, даже не стала исправлять меня или ругать, что я назвала ее не тем именем. Вместо этого она подошла к платью, стойку с которым я выдвинула из шкафа.

— Жила-была девушка, красивая, как звезда. Она сияла так ярко, что проезжавший мимо юноша-эльве попросил ее стать его, — нараспев заговорила Киo и пошла вокруг, касаясь пальцами похожих на перья лоскутков, а обойдя, направилась к столику, где стояли раскрытые футляры с браслетами и гребнем.— Многие завидовали ей и раньше, а теперь еще больше озлобились.

— Я знаю эту сказку, — оборвала я ее.

— Тем проще. Ты ведь помнишь, что случилось с девушкой? — пальчики Кио пробежались по гребню. На модели в каталоге ободок полностью прятался в волосах, оставляя снаружи только кончики-лучи с искрящимися камешками.

Кио смотрела на меня, медленно вела по украшению в обратную сторону, и там, где она касалась, мерцало, а металл темнел и рассыпался серой пылью, так сильна была ее ненависть.

— Хочешь стать враной, Анеле? Тогда оставь мысли о нем. Оставь. Его. Мне.

Она замахнулась, и футляр, выбросив вверх облако быстро оседающей пыли, полетел на пол. Ножка в высокой туфле надавила на крышку. Хруст был похож на крошащуюся скорлупу. Или кости.

— Мне ведь даже не нужно будет врать, я только скажу правду. Я знаю твой секрет, выскочка. Твой темный секрет. Вот только, когда тебя осудят, не будет башни и луны, на которую можно смотреть. Там, куда ты попадаешь, не видно неба. Тебе, закованной в клетке собственного тела до самой смерти, а придет она очень нескоро, останется лишь кричать во тьму, но даже криков твоих никто не услышит. Ни твоих, ни того ублюдка, которому ты бегаешь на свидания в Центр и с которым гуляешь в Низу. Хочешь, чтобы стало так?

И на этот раз я смолчала. Кио приняла мое молчание как смирение, я не стала ее разубеждать. Мне немного жаль было украшения, но она, сама того не зная, помогла мне сделать выбор.

— Все хаэльти Закатного, кроме нас с тобой, почти пусты, — произнесла Кио, обходя сор, оставшийся от футляра с украшением. — Так что Эф-Феррат... Эф... Феррат... — по слогам произнесла она, словно издеваясь, — специально отослал меня, чтобы не выглядеть посмешищем на церемонии.

И в этом я не стала ее разубеждать. У нее было право на иллюзии так же, как у меня на секреты.