Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

— Аста’ден’ти хэллэ фиел’ин, отдаю свет для жизни, — поют Голоса, и Эста поет тоже.

Они — целое. Несколько как один. И свет у каждого свой.

Они — световые тени разного спектра, накладывающиеся одна на другую и при смешении дающие это — обжигающее, острое, невыносимое... белое.

Ритм, вибрация.

Тишина.

Это музыка. Музыка, от которой я...

“Сияй. Со мной.”

В этот день башня Хэлль сверкает так, что больно глазам. Она вся превращается в свет, струну, что держит наш мир над бездной.

Никто из тех, кто смотрит на мониторы, не знает, что этот свет также оплачен кровью. Никто не знает о протыкающих ладони шипах, об иглах, растущих сквозь тело Эсты, когда шесть оттенков белого, сконцентрировавшись в фокусе фигуры, дают единый поток. Этого нет на визорах. Об этом не скажет ни один из светлых, кто хоть раз участвовал в церемонии в Спектруме. Все видят нетленных и хаэльти у колонн, затем звучат Голоса, и зал заливает сиянием.

На моей ладони нет шрама, кроме того, что был на ней раньше. Я отдала всё, как просил Эф-Феррат. Так много, что у единого потока, который не имеет оттенка, в этот раз оттенок был. Бледно-золотой.

“Терпи”, — безмолвно пел Эф-Феррат, помогая мне убрать ладонь, с которой сочилось алым, пачкая пластинки закованной в серебро руки. Металл плавился и тек, заполняя мою рану, и прокол затянулся, не оставив следа.

Мы покидали башню почти так же долго, как поднимались. Снова одни. Эф-Феррат остался с другими илфирин.

Я помню злобу в глазах Кио. Наверное, это она должна была стоять напротив нетленного с насаженной на иглу ладонью, но он выбрал меня.

Помню, как Лотте снова шла рядом и держала за руку, словно я была дитя и могла потеряться. Хорошо, что она держала меня. Я чувствовала себя слабой и легкой, как перышко, и прозрачной, как тающая льдинка. Во мне почти не осталось сил.

“Почему так?” — потянулась я в такую близкую осязаемую тишину.

“Это мой-наш свет-дар. Отдохни. Этот день твой, пока не опустится солнце, дальше настает мое время.”

Лотте принесла мне воды, подождала, пока я попью, и оставила меня одну.

Физически всё было в порядке, но я бы сейчас и искры не смогла сделать. Казалось, что малейшее дуновение стряхнет меня с края скамьи, а солнце просвечивает насквозь.

Иногда я поднимала руку и касалась гребня в волосах. Возможно, именно он не давал ветру меня унести. Я гладила костяную сову и думала, хорошо бы увидеть...

Тень закрыла солнце. Нет, не тень. Уютная тьма в традиционном для Дня Гнева светлом костюме.

Присел рядом, собрал мои пальцы в теплый плен, ткнулся в них носом и только потом посмотрел. Под глазами сумерки, в глазах ночь шуршит-шепчет:

— Стрекоза… Какая ты… Теплые перышки…Тебя на просвет видно и так сладко звенит… Можно?

Я кивнула. Я знала, что у моих губ вкус лимонной воды, а от него пахнет карамелью и чем-то пряным.

Когда Мор Хо-Лайне коснулся меня, мир снова обрел устойчивость. Или я.

В теории и практике манипуляций даром есть понятие динамического якоря, который выносится за пределы системы, но продолжает с ней взаимодействовать. Наверное, Мор был для меня таким якорем.

5

— Я надела твой подарок. — Я, запрокинув голову, заглядывала Мориону в глаза. Он щурился, и теплая тьма пряталась под ресницами.

— Я вижу, стрекоза. Тебе очень идет. Но ты ведь помнишь, что это было не обязательно? — Подвижные пальцы быстро скользили по лицу, касались края уха, путались в волосах. — Сколько у тебя времени, чтобы погулять со мной?

— Как и раньше, до заката.

— Что будем делать?

— Что угодно. Сегодня я могу делать все, что захочу, не опасаясь наказания. Совершенно все. До заката. Любой мой проступок уже... оплачен.

— Там? — Морион кивнул в сторону башни, где на мониторах продолжали мелькать кадры церемонии. — Как это? Уверен, что нам не все показывают.

— Не все. Это... похоже на слияние. Хаэльти отдают свет жизни илфирин, а илфирин принимают, преобразуют в однородный поток и передают ведущему круга через активное устройство резонатор, затем...

Он склонился и снова поймал мои губы. Шептал про занудных стрекоз в перьях, что оторваться от меня невозможно, что касаться меня — словно солнце в руках держать, тепло и страшно. И там, где прежде был свет, целая бездна света, теперь мерцала синими искрами бархатная тьма, обволакивала, прятала, хотела присвоить. А я хотела присвоить ее. До заката я могу делать всё... что... хочу...

— Я тоже... — севшим голосом, будто он бежал или кричал, произнес Морион.

— Что?

— Исчезнуть отсюда. Слишком много белого.

— И я?

— Ты золотая, сияешь, и тебя видно насквозь. Не хочу, чтобы другие знали, какая ты. Хочу, чтобы всё это было только для меня. Хотя бы сегодня. Хотя бы до заката. Идем. Самый главный праздник будет не здесь. Но с твоим дорогущим платьем, как всегда, нужно что-то делать.

Мы отправились в купленную Мором квартиру, которую Хо-Лайне именовал не иначе как «наше убежище», а на вопрос «почему?» ответил, что она для того, чтобы было куда сбежать.

— Тебе есть от кого бежать, Мор Хо-Лайне?

— Мне есть откуда, стрекоза. Я как-то видел ленту про рыб-гигантов, которые дышат воздухом. Они могут не дышать очень долго, но время от времени им все равно приходится подниматься на поверхность, чтобы вдохнуть. Ты даешь мне вдохнуть, Анеле. Самое странное, что я не понимал, как мне это нужно, пока ты не выскочила на меня из Переулков.

Мобиль, в котором мы летели, сел на площадке перед домом и приподнял дверцы жучиными надкрыльями. Я раньше Мориона успела приложить ид-браслет для оплаты. Хо-Лайне сначала надулся, потом хмыкнул и пропустил меня вперед.

Я сама открывала вход в жилой блок, набирала код в подъемнике и первой входила в квартиру. Мор следовал позади, как тень, и иногда касался то моих волос, то плеча, словно проверял, настоящая ли я, но стоило мне обернуться — он улыбался, покровительственно и немного самодовольно, будто родитель, наблюдающий за излишне самостоятельным чадом.

Удержать ответную улыбку было сложно, я и не сдерживала. От его немного навязчивой, нарочито снисходительной заботы, которая ни в коем случае не забота, ведь он суровый темный маг, становилось уютно и спокойно.

В квартире, оказывается, была какая-то одежда на всякий случай и даже еда, но Мор посмотрел в нишу гардероба, потом на меня и сказал, что всё это никуда не годится.

Пока он возился с терминалом, я обошла «убежище». Не так уж и много места: одна большая комната, гардеробная за панелью, за такой же панелью гигиенический блок. Ниша с кухней, выход на зеленую площадку, общую для нескольких квартир, на которую я полюбовалась, отогнув пластинку пласт-шторы.

Пришлось еще немного подождать, пока доставят то, что заказал Мор. Потом, немного смущаясь, убежать в ванную, чтобы переодеться. И, смущаясь еще больше, выйти. Темный костюм не был слишком открытым, но откровенно облегал и обтягивал. Особенно штаны, в которых я, привыкнув к платьям, чувствовала себя голой.

— Теперь ты больше похожа на приличную жительницу низа, — свет из узкого окна кухонной ниши бил Мориону в спину, и его фигура оказалась очерчена ярким контуром.

— А ты сияешь.

— Я темный, я не могу сиять. Мне нечем.

— У всех есть. Не все видят.

— Кто хочет видеть свет, видит свет, кто видит тьму, тьму обретет, — удивленно ответил он, интонация в этот момент напомнила мне беседы с мастером Пехтом на ступеньках бокса.

— Ты из Верных сынов? — спросила я, чтобы поставить точку в давних размышлениях о той стороне жизни Хо-Лайне, о которой он не спешил рассказывать.

— Да.

— Знаешь Ворна Пехта?

— Кто он?

— Водил караваны Эф-Феррата через пустошь, охранял по дороге из оазиса в Навъгород, заботился, как понимал, и иногда говорил со мной словами темной схемы. Он думал, мой брат был темник, и я знаю про культ.

— Водил? Сейчас нет?

— Он перечил нетленному, делал мне поблажки, не уследил, и я едва не погибла. Эф-Феррат сказал, что это не сойдет ему просто так. После того, как мы прибыли, Пехта я больше не видела. Он попрощался. Он обернулся, когда уходил. Это важно?