Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

У выбивалы был дурной взгляд. В помещении, так же как и снаружи, не стало теней. Стены холла с аркой в нижний зал и лестницей в верхний, да и всё здание, стали полупрозрачными. Как сквозь толстое мутноватое стекло было видно, что творится на улице.

— Я такое только раз видел, — не сдержал охранник, — малой совсем был и тощий, спрятался рядом с башней. Там улей демонтировали, блоки техно стояли, я в щель влез, а когда свет хлынул, вот так же насквозь видно было.

— А ты думаешь, отчего жилые блоки рядом с башней стоят, как целый уровень в трущобнике? Волна у башни чаще всего. Но сегодня всех хватит. До самого дна. Унгол здесь?

— Почти все здесь. В темном зале. Сегодня в «Осколках» приватная вечеринка. Хина как знал, что ты не один придешь. Сказал, как явитесь, сразу проводить.

6

У меня кружилась голова, и я не могла точно различать, реально ли то, что я вижу, или плод воображения. Я видела сидящего у стойки, сгорбившего над широкой парящей чашкой седого Ворна Пехта с вороним клювом вместо носа. У грудстах танцовщиц, одетых в высокие сапоги и мизерные трусики, за спиной трепыхались радужные стрекозиные крылья. Хина Унгот, который предсталился куратором и попросил звать по имени, рисовал на столе лошадиную голову с рогом во лбу, макая палец в красный ягодный соус...

Кажется, Хина был сначала. Он смотрел бездной, был изнутри черным, словно прогоревшая головешка, и весь состоял из шевелящихся жгутов и корней. Я испугалась и нечаянно взяла бокал Мориона.

Напитки выглядели одинаково, но... Все звуки пропали, и пальцы сделались чужими, а потом по венам побежали щекотные пузырики. И будто в нашу первую с Морионом прогулку по парку у Радужных фонтанов — всё казалось невозможно ярким, невозможно вкусным, невозможно желанным. Особенно сам Морион. Я сказала ему об этом, а он утащил меня с площадки, куда вывел показать, как танцуют в Низу. Дальше — и прочь из зала.

Мы жарко целовались рядом с лестницей. И в мобиле. Мне хотелось еще и еще, а он всё шептал и успокаивал, обещал, что мы почти приехали и что он не виноват, что я такая красивая и что всё вышло по-другому, а не как нужно было. Что он не железный, а живой. Но это неважно, а важно то, что мы почти приехали.

Мобиль привез нас к дому, улью, как тут принято было говорить, где находилась квартира Мориона. В узкой клетке подъёмника мне стало легче. Эйфория отступала, но желание присвоить бархатную тьму никуда не пропало, и я боялась, что сделаю это, едва мы окажемся за запертыми дверями.

— До заката еще есть время, стрекоза. У меня еще есть время. Останься, звездочка. Я верну тебя обратно в небо, но сейчас еще немного побудь моей.

Мы лежали клубком на диванчике, а Мор перестал меня целовать, погасил светильники. Прятал больные глаза.

— Просто немного тепла, немного тепла и света. Я пропал, Анеле. Совершенно и окончательно. И нет мне прощения, но... Как отпустить? Как мне теперь дышать без тебя? — бормотал он в затылок, прижимаясь влажным лбом к шее. Обнимал со спины. Дрожал. Всегда теплые руки сделались холодными.

Тогда я собрала его пальцы, как он всегда собирал мои, чтобы только кончики видны, коснулась губами и поделилась. Я зря думала, что нечем. Чем больше отдаешь, тем больше становится.

Я ждала, пока он затихнет и уснет. Знала, что опоздала, но оставить его одного тоже не могла. Когда Морион задыхался ровно, а руки сделались послушными и безвольными, я выскользнула из объятий и ушла.

Было страшно одной в мобиле, было страшно одной в пузыре транспортной кабины, которая отвезла в Центр. Было страшно до тех пор, пока привычный мобил без водителя согласно заданному маршруту опустился рядом с Закатным. До тех пор, пока я не вошла к себе, где в темноте в спальне, глядя в окно на кровавую нитку, оставшуюся от заката, ждал оживший кошмар, прекрасноликое чудовище.

— Где ты была? Что ты делала? Куда ты ходила? Отвечай!

Голос ударил наотмашь, и всё мое сопротивление смело в один миг.

Я отшатнулась, запнулась о край ковра, поняла, что падаю, но Эф-Феррат не позволил. Подхватил легко, даже нежно, и тут же опрокинул на постель, придавил, нависая. Его прохладная ладонь нырнула под рубашку и медленно заскользила вверх.

— Где-е ты-ы была-а?..

Мелкие пуговки рубашки брызнули в стороны, срезанные мелькнувшим и тут же растаявшим краем крыла, ледяного, как кромка льда, и такого же острого, а ладонь смяла грудь. Кончики когтей вдавились в покрывшуюся пупырышками кожу.

Я вскрикнула, но илфирин поймал крик губами, едва коснувшись, вдохнул-выпил его, оставив взамен нестерпимую жажду, и продолжил сладкую, страшную пытку.

— Где ты была, свет мой? — ласково и жутко спрашивал он.

— В «Осколках», — простонала я, бестыдно выгибаясь и прижимаясь, желая продолжить мучение, но еще сильнее — бежать без оглядки.

— С-с-ске-м-м?

Серебряные когти легли на шею. Лик, прекрасный и жуткий, снова приблизился.

Эф-Феррат, едва касаясь губ, провел кончиком языка по одной и опять втянул полуоткрытым ртом мои жалобные всхлипы и рваное дыхание. Он слышал, как я молю прекратить, и продолжал.

— От тебя несет вонью Низа и дешевым энергом, — угрожающе шептал илфирин, а меня колотило от отвращения и желания. — Ты была с ним, с твоим темным? Что... ты... ему... отдала?

— Только свет, немного света, каплю...

Сползшие с плеч рубашка и короткая курточка лишили возможности двигаться. От запаха цветов во льду и полынной горечи нечем было дышать.

— Хватит! Прошу! Хватит!

— Он прикасался к тебе? Этот огрызок бездны прикасался к тебе? А ты? Ты его трогала? Отвечай!

— Да! Да! Хватит!

— Ты моя. Ты — моя! Никто не смеет касаться тебя. Делать с тобой то, что ты хочешь, то, что думаешь. Мне нравится, как ты думаешь, как пахнешь сейчас. Сладко-сладко... Вкусно... Мой светлячок. И весь твой свет принадлежит мне. Твой свет, твой запах, твое тело... Как распустившийся бутон. Я должен сорвать его, ты — моя. Я хочу, чтобы ты желала меня. Только меня.

Он лег рядом, чуть придавив, продолжая мучить поцелуями, ласкать.

— Ты так хотела этого, с самого начала хотела. Думала обо мне, мечтала, как я стану касаться тебя. Да... Дрожи, я слышу. Твой страх делает тебя еще желаннее... Не с-смей думать о другом...

Я тонула. Хватала ртом воздух, но были только его губы, руки его на моем дрожащем, ноющем теле и желание, чтобы он прекратил... чтобы продолжал... чтобы...

— Хватит...

Но он лишь снова приподнялся, прижимая к себе спиной и устраивая так, чтобы было удобнее мучить меня ласками.

— Я могу оторвать тебе голову, шевельнув мизинцем...

Рука в серебре удерживала подбородок, заставляя запрокидывать голову так сильно, что невозможно было сглотнуть пересохшим горлом.

— Могу выпить тебя до капли. Могу сделать с тобой все, что захочу, — шептал голос. — И ты станешь просить еще, будешь задыхаться и просить продолжать. Просить... меня... продолжать... наказание. Моя... Ты... Мой свет...

Я вскрикнула, выгибаясь от вспышки наслаждения, и в спальне на миг сделалось светло, как днем. Эф-Феррат вздрогнул, судорожно выдохнул, прикусывая за плечо, шевельнулся, чтобы снова уложить меня на постель.

— Хватит, хватит, — задыхаясь и дрожа, я уперлась руками в его грудь. — Отпусти... Я не хочу... Я тебя... Хватит! Отпусти! Дай мне уйти! Хватит!

Я ударила его руками, даром. Вырвалась.

Илфирин вскочил следом. Мои щиты рассыпались от его ударов, но я продолжала ставить новые и отступать, пока не уперлась в стену.

Стянула края рубашки дрожащими руками. Хоть так спрятать себя. Хоть так укрыть от расколотых бирюзой и колким золотом глаз, заглушить крещендо рвущихся струн, которые прошили меня насквозь, намертво приковав к ледяной бездне света.

За что? Почему он? Почему не...

Он стоял напротив, в шаге от меня, на другом краю пропасти, и его голые крылья из серебра и света дрожали от сквозняка, а жухлая горечь мешала дышать. Смотрел на мои слезы, чувствовал мое отчаяние и боль души, знал вкус и запах моей страсти, слышал мою... ненависть?