Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Зря Хо-Лайне ее сюда привел. Очень зря. Лучше бы спрятал подальше, может и получилось бы из петли вывернуться и ее выдернуть, если захочет...

. . .

Задремал он что ли? Чашка остыла, взвар подкрутился серой гадкой пленкой. В зале по-прежнему было шумно и тесно.

Хина Унгол сидел за столом один. Смотрел. Прямо сквозь толпу. Затем поманил пальцем. Крикнул дайку и попросил принести твейн.

— Тихой ночи, темный мастер, — поздоровался Хина, подвигав стакан, когда Ворн присел напротив. — Больше не пугаешь диких и мехов по пустошам? Который раз вижу тебя здесь. Ищешь работу?

— У меня есть. Прихожу скоротать время. В конуре, которую я могу себе позволить, слишком муторно, чтобы выдерживать там больше, чем хватает на несколько часов сна. — Говорить о пустом было муторно, и Ворн спросил о задевшем: — Зачем тебе молодой Хо-Лайне, Унгол? Зачем держишь его на цепи, как пса?

— Хина. Лучше зови меня Хина. Все еще видишь незримое, ведьм, принявший тьму? И много разглядел?

— Твою черную суть, Хина.

— А я вижу твою гниющую плоть, не-верный сын, ибо верные не болеют.

— Отпусти парня. Пусть себе живет, как может.

— Я не держу. Это его выбор. Он свою задачу почти выполнил. Достал мне звезду с неба, заставил ее поверить, затем предаст, а я сделаю так, что она узнает. Чаша преисполнится последней каплей ненависти, и колокол прозвучит, как было предсказано. Тогда я отведу ее к Матери. Это будет хороший дар в день Черного Солнца. Лучший. Темная звезда в коконе света. Мать поглотит ее, восстанет и освободит нас.

— От чего?

— От не-жизни, нас и мир-мертвец.

— Ты безумен.

— Не больше, чем все.

— Ты кое-чего не учел, Хина Унгол. Вечный Эф-Феррат, которому она принадлежит, не позволит причинить ей вред.

— Она ничья. На ней нет печати.

— Есть. Я принял тьму, но я все еще ведьм и способен видеть незримое.

— Пусть так, но с начала эпохи Света Низ не получал столько, сколько получил сегодня, потому что Эф- Феррат, да и не только он, много чего позволил.

— Ты зря затеял играть с нетленными, Хина Унгол.

— И это говоришь мне ты, мастер Пехт? У нетленных свои игры, у меня свои. Опасные, но всякий огонь, кто бы его ни зажег, — это огонь Хранящей. А нам обоим довольно сидеть здесь. Ночь настолько хороша, что хищные твари, которых сегодня вдоль подергали за хвосты, захотят побегать среди живых и теплых.

Тогда Ворн ушел, вновь оставив недопитый стакан. Ровно половину. А теперь, стоя на пороге технического входа в башню, смотрел на острозубую тварь с девятью сумеречными тенями. Хищник отправил своих шавок вперед, а сам остался на пару мигов поиграть со старой птицей, посмеявшей заступить дорогу.

— Тебе не выстоять против меня, старик. Отойди, собери с порога свои дряные перья и сохрани жалкие остатки жизни. Нет? Твоя воля, ведьм. Тогда утоли напоследок мое любопытство. Ради чего? Кто она тебе?

— Родная кровь, — ответил Ворн и уперся, призывая тьму.

Он изнанкой чуял ночь и слышал огрызок луны, что, скрипя, как старые кости, тяжело взбирается в небо. Слышал, как стонет больной мир, как дышит натужно, как вязко перекатывается, вздрагивает чаша-колокол, полная тишины. Слышал, как шепотом сыплются на землю золотые листья, падая с обсидиановых ветвей, и, касаясь земли, делаются ярко-красными, словно первая жертвенная кровь. Слышал, как тянется струной белая башня из боли и вечности.

Когда стоишь на краю, многое можно услышать.

Даже то, что шавки бегут слишком медленно, ведь он спутал им ноги проклятьем, и хищную тварь задержит сколько сможет, тогда у козы появится... шанс... выскользнуть...

Вот сейчас я обернулся...

Эф-Феррат

Когда живых не осталось, он взял стул, сел снаружи, пустосвет вывески дергался, заливая то алым, то призрачно-синим улицу, совершенно пустую, если не считать криво припаркованный чуть в стороне ярко-красный мобиль.

Свет давно перестал хлестать в Низ из излучателей со сбившимся алгоритмом. Неба больше не было видно.

Эф-Феррат сутью чуял ночь и умирающую луну, тяжело ползущую в небо. Слышал, как дышит натужно больной мир, который сегодня получил слишком мало, потому что кто-то решил, что знает, как лучше.

Слышал, как оседают на землю золотые листья, падая с обсидиановых ветвей осколка основы, древа в оазисе Фа-Алм, и, касаясь земли, становятся алыми.

Слышал, как в горах Идир звенит струной белая башня из боли и вечности, чувствовал, что тень ее, острая, словно иглы мокрых ресниц на ненавистно-желанном лице, воткнулась прямо в сердце.

Слышал, как судорожно вздрагивает полная вязкой тишины чаша-колокол на вершине башни Хэлль, которая выросла из зерна среди древних, стоящих кругом камней, щедро политых жертвеной кровью.

Слышал...

Не ходи на зов, не гаси огня.

Береги свой свет...

— Повеселиться решил? — произнесла соткавшаяся рядом тень, характерно растягивая слова.

— Стало скучно. Захотелось вспомнить, кто я на самом деле.

— Чем ты их так?..

— Сам смотри, — отозвался Эф-Феррат.

Внутри было так пусто, гулко и безразлично, что даже Фа-Лод не раздражал.

Сумеречный Лис, любопытствуя и втягивая-пробуя на вкус остатки «пиршества», заглянул внутрь.

Панель входа застопорилась чьим-то телом, и внутренности бара, нижнего зала, хорошо просматривались, если сунуть голову в проем. Судьба гостей верхнего тоже была очевидна. Лестницу густо пятнало красное, на ступеньках валялись пустые, лишенные жизни оболочки.

Фа-Лод, улыбаясь еще шире, облизал вылезшие клыки.

— Они танцевали до смерти! — совершенно искренне восхищался он. — Да ты затейник. Сколько ты выпил?

— Не все ли равно?

— Действительно. И как тебе?

— Ничего особенного. Мне по-прежнему скучно.

— Могу развлечь, если ты не устал настолько, чтобы ходить в гости. Лично мне сегодня уже порядком поднадоели эти... маленькие радости. У меня есть парочка уникальных кристаллов эпохи до Падения. Тебе понравится.

Эф-Феррат сам вел мобиль. Фа-Лод устроился в кресле рядом так, словно всегда тут сидел, и это до странного не вызывало протеста. Его нахождение в непосредственной близости вообще не вызывало протеста в данный момент времени.

Мгновения тянулись, путались. Их уже был целый клубок, когда показался Рассветный, и Сумеречный Лис кивнул головой на самый верх Чертога, на узкую платформу, с которой, спустившись, можно было попасть прямо на личный уровень, не проходя через гостевой и уровень, где располагались покои хаэльти.

Эф-Феррат знал Фа-Лода вечность, но был у него в личных комнатах впервые. Откуда-то возникло понимание, что он здесь вообще первый гость за все время существования Рассветного. Но и это не вызывало протеста. Удивления тоже.

На руках подсыхала, отслаиваясь гадкими бурыми хлопьями, чья-то кровь, медленно стягивались края случайно рассечённой кожи, пореха поблескивала ниткой живого серебра. Это он чувствовал. Зудело. Даже всего на руке, скрытой под панцирем. Настолько гадко, что... Нет, то, что под пластинами, ещё гоже.

Странное состояние было близко к тому, что Эф-Феррат чувствовал, когда поднялся из Колыбели, пройдя злополучную процедуру очистки памяти после штурма цитадели Ан-Нар. Он был в тот момент чудовищно спокоен, и лишь на краю сознания зудело, что какой-то важной мелочи не хватает, чтобы картина стала идеальной целиной.

Сейчас тоже. Не хватает...

В арх-речи есть слово «атлериен», обозначающее невыразимую боль души, то, от чего Эф-Феррат себя оградил, выпустив наружу тварь. Подобное он позволял себе исключительно в Пустошах. Но это как раз и была та мелочь, которая делала картину мира цельной. Не тварь, боль. Впрочем, тварь тоже.

Сожалеть об отсутствии боли?.. Вид-Арену бы понравилось.

Витрина с эм-меморами занимала целую стену в комнате. Комнат было как сот, и в каждой — витрина-сота с осколками памяти и эмоций. Прочая обстановка, взрез с кричащим убранством гостевых уровней, была сдержанной и минималистичной. Разве что сочетание красного, белого и графитового присутствовало.