Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

...теплая тьма с синими искрами, которая заботится и охраняет? Почему не?..

Я почувствовала глухой удар, и мое сердце отозвалось следом, словно эхо в длинном коридоре. Угловатые абрисы крыльев судорожно дернулись, рассыпаясь инеистой взвесью. Эф-Феррат отшатнулся, уперся плечом в окно. Развернулся, замер и с силой ударил по стеклу раскрытой ладонью там, где едва заметно проступало отражение.

Разбежались трещины. Из центра паутины скатилась юркая алая дорожка. Эф-Феррат с удивлением посмотрел на порезанную ладонь, потом на меня.

Я сползла спиной по стене.

Он снова ударил по стеклу, обрушивая осколки, встал на край и шагнул в пустоту.

Я бросилась к окну. Злой ледяной ветер срывал слезы. На узком поребрике, застряв в кусках стекла, дрожало белое перо с серебристо-алой, будто оплавившейся кромкой.

ГРАНИ. Кио

— Как погуляла, выскочка?

Кио остановилась в арке, оперлась спиной. У нее устали ноги, и мышцы сводило кое-где, и кое-где саднило от грубых ласк. Она понимала, что болтливость и беспечность вызваны смесью алкоголя и энергетиков, которыми щедро припраляют напитки внизу. Ей казалось, что вульгарная одежда, которая на ней, и она сама пропиталась запахом дешевой еды, пота и похоти, но, учуяв голод нетленного, которым сквозило из комнат паршивки Анеле, не могла не войти.

Кио прогнулась, красуясь. Она чувствовала себя красивой в новом образе, хотелось себя показывать буквально всем.

Край кожаного корсета придавил идеальной формы грудь. В ложбинке блеснула камешками подвеска.

Подарок сам по себе не очень нравился. Даже совсем не нравился. Его было не жаль, когда пришлось выбрать что-то, что не вызовет подозрений на церемонии в День Гнева. И он вдруг понравился Анеле. Еще утром глазами пприкипела и сейчас взгляда не сводит, будто Кио у нее подвеску взяла, а не получила из рук Эф-Феррата. Зависть так приятна...

Расхристанный вид девочки не оставлял сомнений в том, что происходило в комнате, но чувствовалась какая-то... незавершенность. Драматизма картине придавало разбитое окно, которое уже начало затягиваться пленкой, приглушенно тлеющие светильники и красные от слез глаза выскочки.

Голос, впрочем, не дрожал.

— А ты? — высокомерно спросила Анеле, пройдясь взглядом по наряду Кио. — Хорошо погуляла?

— Не только тебе пришлись по душе простые развлечения нижников и их темные грязные желания. Что это у тебя в руках?

Анеле тут же сжала кулак и широко улыбнулась.

— Подарок нетленного Эф-Феррата. За первую ночь.

Кио рассмеялась, хотя на самом деле хотелось подскочить к гадкой твари, схватить за волосы, толкнуть в тонкую пленку зарастающего стекла, вышвырнуть наружу и смотреть, как она будет долго-долго лететь вниз.

— Я ведь просила тебя, Анеле, оставить игры с нетленным. Просила прекратить дразнить его, привязывать к себе... Хочешь, чтобы я поделилась с ним твоим секретом?

— Это уже не секрет, а твои угрозы — всего лишь сквозняк.

— Сквозняк? Хм... Что же тогда здесь произошло? Эф-Феррат дождался, когда ты явишься, и понял, что его тщательно лелеемый цветочек сорвал грязный донок в баре? Ты забыла одно из правил илфирин, Анеле? Наш свет принадлежит им, и... за проступки всегда кого-то наказывают. Насколько тебе близ дорога тот смазливый темный? Ты попрощалась перед тем, как слезть с него? Мм?

Выскочка, и так бледная почти до синевы, стала совсем прозрачной. Прошла мимо и принялась шуметь в гардеробной и ванной. Вернулась, сменив порванную рубашку и курточку на тунику. Подняла с пола помятый плащ, встряхнула. Попавшие на ткань осколки осыпались, складки разглаживались нехотя. Накинула плащ на плечи и застыла взглядом на разворошенной постели.

— Ты не понимаешь, — слова топились. Не только выпитое было причиной. Рядом с дрянной девчонкой язык развязывался, как от самых крепких напитков, и сейчас проще было избавиться от них, чем держать в себе. — Не понимаешь, как мы с ним связаны... Он почти выпил меня. От меня осталась искра. Я падала во мрак, из которого не возвращаются...

— Что остановило тебя на пороге?

— Ненависть. И свет. Так он сиял. Я услышала. Я потянулась на свет и осталась. А он оставил на мне свой знак.

— Значит, всё верно, — тусклым голосом произнесла Анеле и прошла мимо. — Оставляю его тебе, как ты и хотела.

— Бежишь из Чертога? Какое самоубийственно-бесполезное безумие, — восхитилась Кио, выходя следом в гостиную. — Но... мне нравится. Хоть на пару дней в Закатном будет спокойно.

— Навсегда, — заявила выскочка, содрала с себя ИД-браслет, бросила на пол, несколько раз ударила каблуком и полила чем-то из взятого со столика графина.

— Он все равно найдет тебя, идиотка, — Кио коснулась пальцами виска.

— Не найдет. Он сам научил меня прятаться. А еще у меня есть секрет. Мой темный секрет.

— На что ты собираешься жить? Будешь торговать светом в Переулках, пока тлен не начнет жрать?

— Не твое дело.

— Действительно... Хм... А хочешь подарок? На прощание? — Кио покачала подвеску в пальцах и с удовольствием посмотрела, как выскочку корежит от желания остаться, сдаться и прекратить безумный бунт и желания бежать со всех ног, пока нетленный не вернулся в Закатный.

Но Анеле стиснула зубы, подхватила сумку, в которой служанки приносили чистое белье и одежду, и быстро вышла прочь. Было слышно, как звучали шаги по коридору, как шелестела, открываясь, панель подъемника и сам подъемник. Наконец все стихло.

Кио прошлась по разворошенным комнатам, заглянула в ванную. Полюбовалась на себя в зеркало, сдернула подвеску, с минуту подумала, достала коробку аптечки. Вылила на подвеску флакон антисептика, тщательно протерла и оставила подарок в одной из пустующих ячеек, где выскочка прежде хранила свои убогие сокровища. Пусть хоть что-то стоящее будет. Она ведь хотела подвеску?..

Только после этого Кио вернулась к себе, чтобы принять душ и смыть все лишнее. Ничего не было. Ни игр с Унголом, ни темных радостей, ни поганки Анеле. Особенно — Анеле. Не было. И не будет.

Ворн

Козу Ворн еще раньше приметил и тогда решил, что обознался. Мало ли на втором светловолосых мельд, бывших иннарэ или просто отчаявшихся девчонок, которые не нашли ничего лучше, как торговать собой и остатками света для себя или покровителя?

А в день Гнева спрятался в «Осколках» еще до того, как на улице начался парад безумия. Верзила на входе не хотел пускать, пока Ворн не показал изнанку.

Некроформа сползала нехотя. Пехт вспотел, пока запихал свою суть туда, откуда выпустил, но по итогу решающими стали жидкие хлопки Унгола, наблюдавшего представление. Знакомство с ним было на полстакана еще до того, как Ворн взялся караваны водить.

Верные сыны так или иначе друг дружку знают или узнают при встрече, стоит обронить пару строк, разбавив каплей силы. Когда слова в ответ правильные, а часть, подаренная Матерью взамен плоти, отданной на ритуале посвящения, отзывается, можно и стакан пропустить. Или полстакана.

Хина был неприятен Ворну. Воротило с души от змеиных повадок.

Пехт сидел в углу над горячей чашкой, грел лицо, вспоминал дом в Ливе, настойку на горькой ягоде и сестрицу Лучию, волею судьбы и хозяина оазиса отправленную в далекий Идир.

Можно было снаружи остаться, на улице, постоять под светом. Первые пятна тлена проступили с неделю назад, не зудели даже, но тлен такая же дрянь, как и совесть, не избавишься, и если уж начал жрать, так сожрет.

А тут вдруг коза.

Светленькая, теплая, растерянная и отважная. Парень, что с ней был... вылитый Ярр Хо-Лайне. Припомнилось, вроде говорили, что у кукловода семья была в Центре. Кукловод та еще сволочь, пришлось пару раз стянуться. Озноб продирал от неживого взгляда. А парень другой совсем. Мягкий, как кошья шерсть, пока против этой шерсти гладить не начнут, и упрямый. Неплохой, но пропащая душа. Сломали его сильно. Весь в трещинах.

У коши, говорят, девять жизней, а этот свои уже растратили. На одном упрямстве живет. За козу, как за последнюю нитку, держится. И она тоже. За нитку. За другую только. Держится... Держит...