Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

— Для темников? Да. Не оборачивайся, если хочешь вернуться, и обернись, когда уходишь навсегда. Мне незнакомо имя, которое ты назвала. Но если нетленный сказал... Они всегда делают, что говорят. Что ты чувствуешь к нему? К Эф-Феррату? — вдруг спросил Морион. Он по-прежнему стоял спиной к свету, и это мешало мне видеть его лицо, но я ответила.

— Я… не знаю, но это очень сильное чувство.

Морион подошел и обнял. Мне вдруг захотелось, чтобы он меня обнял, а он будто услышал.

Его приятно было обнимать. Так же, как улыбаться в ответ или отвечать на поцелуй. Приятно и очень просто, будто я всегда, всю жизнь только и делала, что обнимала его. И он всегда был теплый, как… Юрай.

— С чего все началось? — снова спросил Мор.

Я снова ответила. Не только ему. Так иногда бывает: кто-то спросит, а ответ нужен тебе самому больше, чем спросившему.

— Началось с боли. И ненависти. Он убил моего брата, который придумал, как скрыть мой свет на отборе. Приказал ему гореть. Юрай горел, а я сияла. И меня забрали.

— Нет ничего искреннее ненависти, — глухо сказал Морион, а через миг добавил: — Даже любовь может лгать и утаивать.

От его слов тянуло тоской, настоянной на горьких травах, и воском, как в приоткрытую дверь комнаты в другой квартире, куда мне запретили заглядывать.

— Возможно, ты не прав.

— Возможно.

— Возможно, и я не права, и все началось не с этого.

— С чего же?

— С серебряных крыльев на рассвете и сказки об анхеле.

— Ты сама как анхеле, — пробормотал Мор, прижался щекой к моей макушке, пошуршал в волосах и достал гребень. — На время, стрекоза. Еще потеряешь… И все равно ты слишком хороша, но… пусть завидуют. Сегодня в любом случае верхних в заведениях Низа будет много.

Из подъемника мы выходили на другой платформе. Мор сказал, там будет удобнее найти транспорт, не везти же меня душным монором или вообще пешком…

— Быстрее будет пешком, — озадаченно произнес Морион и принялся просить прощения за недальновидность. — Мы все равно не сможем никуда деться, пока это не прекратится. Ни один мобиль не поднимется в воздух.

С платформы хорошо просматривалась улица и пешеходные пандусы между домами. Все доступные взгляду открытые площадки были полны народа. Сколько же людей живет в Низу! И это только один уровень.

— Мор, что происходит?

— Пока ничего. Но, надеюсь, произойдет. В День Гнева распределители башни выбрасывают часть живого света в определенное для каждого уровня время. Кого-то это может спасти, кому-то просто помочь. Некоторые зараженные именно так и держатся. Можно долго держаться, но в конечном итоге тлен берет свое.

— Так везде?

— Чем ниже, тем кучнее. В основном рядом с башней Хэлль. Вон она, — Мор протянул руку, указывая в сторону.

В мельтешении пустосвета и сумеречной дымке массив башни мало отличался от других строений, разве что густой сеткой охранки, начинающей опалесцировать, если какой-либо объект оказывался ближе допустимого. Тогда становились видны абрисы расположенных зигзагом фасеточных излучателей.

— Ты сказал пешком. Там? Среди… них?

Мне было бесконечно жаль всех этих людей, но, несмотря на убеждение, что светлые не могут болеть, было страшновато спускаться в это море голос и плеч.

Несколько таких же, как мы, пассажиров тоже переминались на краю платформы. Ограждение и плечистые мужчины в форме надзора с активированными стазис-шокерами не позволяли толпе занять и площадку, а на лестнице стояли.

— Другой дорогой, стрекоза. Покажу тебе изнанку Навьгорда, я там, считай, рос. К тому же сейчас в Переулках и технических коридорах безопаснее. Пойдешь со мной в темноту?

Я слышала пульс. Не свой и не удары в груди Мориона, который большую часть пути в этом диком лабиринте задворков, площадок и переходов нес меня на руках, но и чей-то еще. Будто огромное, как мир, сердце билось с трудом, пытаясь прорвать концентрированное ожидание, которое, казалось, заменило воздух. Я даже не пыталась ничего запоминать, да и вряд ли бы смогла, потому что иногда Мор просил меня не смотреть, но я лишь задерживала дыхание, будто собиралась нырнуть.

Шаг, и изнанка Навьгорда и правда оказывалась изнанкой. Шептались тени, темный, шершавый и колко-холодный ветер трепал длинные ленты, обернутые вокруг тела, словно отлитого из черного стекла. Я уже видела его таким, но он больше меня не пугал. Слишком хрупким выглядело изобилище трещинами отражение сути, а уязвимее всего — живое ребро, а под которым неровно вздрагивал пульсирующий алый сгусток.

— Тс-с, это секрет, — чудовище прикладывало палец ко рту точь-в-точь, как нетленный Вид-Арен. — Только Мать знает меня таким, а жрец видел немного при посвящении, когда взял часть плоти во время ритуала. И здесь нельзя ходить. Опасно. Осколки кубреальностй часто сдвигаются. Отец, когда чуял, что я прыгал на порог, а он всегда чуял, придаваливал силой до беспамятства. Ярр Хо-Лайне считал, что мир давно мертв, и только илфирин не даст ему уйти, держат за последний скреп, накачивают светом, заставляют дергаться, как куклу на поводке, и добавлял, что свет без тепла ничего не значит. Обычно я вырубался до того, как он заканчивал болтать. Мне же всегда было просто здесь, главное, не сходить с порога, какие бы дары, — его взгляд соскользнул под ноги, — не сушила бездна.

Голос Мориона резонировал внутри меня и затихал, уносимый шуршащим ветром изнанки. За миг до того, как мы в очередной раз вынырнули в реальность, я снова увидела у ног Мора точную копию ритуального ножа из Идира, с камнем в кольце рукояти, подмигивающий то альм, то золотым.

— Секрет, стрекоза, — уже обычным голосом напомнил Хо-Лайне и подмигнул.

В глубине темных глаз прятались синие искры, мы шли по проулку между двумя строениями, а когда выбрались на напряженную улицу, рядом со входом в «Осколки», — хлынуло.

Морион грубо выругался, прикрывая глаза, по его телу прокатилась дрожь, а кожа там, где темнела тьма-вязь, затлела, как угли, если на них дунуть. Мы только вышли, он не успел отозвать дар, а я потратила сегодня слишком много. Но вуаль защитного полога встала сама собой, обволакивая его так же, как он прятал меня своей тьмой. Не понимаю, откуда это взялось. Свет, но другой. Это было словно зачерпнуть из океана.

Мор выдохнул, расслабляясь, отпустил мои онемевшие пальцы, которые он сдавил в момент удара, а мир вокруг неузнаваемо преображался.

Тени съежились и растаяли. Их словно вовсе нигде не осталось, постоянно плавающая в воздухе дымка развеялась без следа, горизонт обрел глубину и чёткость, верхушки домов больше не тонули в непроглядной серости — над головой мягко перекатывались облака, иногда распадаясь осколками синего.

Они молчали. Все, кто собрался на улице и пандусах, кто стоял на балконах и парковочных площадках. Они протягивали вверх, к небу руки, лица. Держали на плечах и вытянутых руках молчащих, ошеломленных детей. Из привычных к вечному сумраку и пустосвету глаз сочились слёзы. Каждый миг в потоке, испускаемом башней, равнялся не просто дням — неделям и месяцам жизни без боли, лекарств, энергетиков...

— Ты хотела знать, зачем, стрекоза, — прошептал Морион, склоняясь ко мне. — Вот для этого. Свет, чтобы жить.

Я повернулась к нему. Смотрела в лицо. Чёлка упала на лоб и прятала глаза, на донышке которых затаилось напряженное, тревожное ожидание и вина.

Знать одно, а понимать — другое. Что будет, когда все эти люди тоже поймут? Что будет, когда поймут хозяева башни? Что, если бархатная тьма с синими искрами после случайной встречи в Низу дала о себе знать только для того, чтобы...

Действо, которое должно было занять несколько минут, все продолжалось, волна шла за волной. Послышались первые неуверенные возгласы. Шум становился сильнее, и спустя несколько минут улица превратилась в море беснующихся безумцев, не верящих в то, что льющийся волнами свет — для них.

Морион, прижимая меня к себе, быстро протолкался к наглухо запертой двери, приложил ладонь к панели на уровне груди, и нас впустили.