Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

— Ты не влюблялся в члена своей семьи, Лиам. Это разные вещи.

Лиам трясет головой и направляется к двери. Он сворачивает уже пустой пакет из-под попкорна. — Вы не кровные родственники. По закону вы родня, ладно. Но даже если и так — что твоя сестра сделала не так? Она тебя поцеловала? Пыталась соблазнить? Набросилась на тебя без твоего согласия? Она призналась в любви, чтобы попытаться замутить с тобой? Нет. Её заставили открыться перед всеми из-за пустяковой ошибки в расчетах. Наоборот, мне кажется, она всегда была рядом с тобой. Втайне она что-то к тебе чувствовала, да, но на людях вела себя как сестра и подавляла всё ради счастья и равновесия в семье. А ты за несколько минут просто уничтожил её.

Зевс открывает рот. Ни звука не вылетает. Я ловлю себя на том же. Я уже достаточно хорошо знаю Лиама. Знаю, что он способен на умные мысли и совсем не дурак, но всегда сюрприз, когда он показывает эту свою сторону.

К сожалению, я с ним согласен. Я бы тоже на месте Зевса страдал, если бы мой брат сказал, что любит меня. Но я бы не стал обращаться с ним так ужасно.

Зевс проводит рукой по волосам, снова и снова, взлохмачивая их. — Ей больно, да, но и мне тоже больно.

— И раз уж вам обоим больно, ты решил, что правильнее всего будет сделать ей вдвое больнее? — наседает Лиам.

Во взгляде Зевса появляется новая эмоция. Похоже на отчаяние, но я не уверен. Руки у него дрожат, опущенные вдоль тела, он весь подается к Лиаму. Не понимаю, что он хочет сделать. Не понимаю, о чем он думает.

— Лиам, я…

— Спокойной ночи, мистер Зевс. — Он снова вернулся на «вы».

Зевс хватает его за руку. Лиам замирает, стоя к нему спиной.

— Пожалуйста. — Тон Зевса почти умоляющий.

— Что? — спрашивает тот. Он медленно оборачивается, не высвобождая руку. — «Пожалуйста» что?

Зевс молчит. Он делает глубокий вдох, кажется, вот-вот заговорит, но затем выпускает руку Лиама и жестом велит ему идти в дом.

Лиам не спорит, не пытается настаивать, как мне того хотелось бы — ведь я жажду знать, что Зевс собирался у него попросить. Оставшись один перед закрытой дверью, Зевс заканчивает фразу.

— Пожалуйста, не уходи.

Это звучит так тихо, что мне кажется, будто я это вообразил. Но нет, он это сказал.

Зевс спускается по ступеням крыльца и исчезает в саду, среди яблонь и густой травы. Что еще должно произойти этой ночью?

АКТ V

Клеопатра: «Коль любишь, так скажи, как велика любовь».

Антоний: «Любовь — нищенка, если её можно измерить».

Клеопатра: «Хочу знать меру моей любви».

Антоний: «Тогда придется тебе открыть новое небо и новую землю».

Уильям Шекспир

Я возвращаюсь в дом, всё еще потрясенный сценой, свидетелем которой только что стал. Игнорирую косой взгляд Гипериона — он явно понял, что я шляюсь по округе, суя нос в чужие дела. Прохожу через кухню, где Хайдес и Хейвен едят торт. Я пропустил их личную драму, но по её влажным глазам и тому, как он её прижимает к себе, понимаю: они наверняка говорили о Кроносе и о том, что Хейвен узнала во время игры Ахилла.

Брат приглашает меня присесть и взять кусочек, но я иду прямиком на террасу. Снова.

Бросаю беглый взгляд на столик, за которым больше никто не сидит.

Если я достаточно сосредоточусь, то смогу увидеть на том стуле свою сестру. Длинные светлые волосы, поцелованные солнцем, и глаза, такие же голубые, как мои, прикованы к страницам книги. Её тосты с черничным джемом и арахисовой пастой, и капучино с густой пенкой, посыпанный корицей. Как она любила. Я даже могу визуализировать ещё одно присутствие, более внушительное. Тимос. В своей вечно одинаковой одежде, не сводящий глаз с Афродиты.

Прошлым летом Тимос был её телохранителем. Когда в заведении Афродиты начали происходить убийства, наш отец нанял человека, который бы присматривал за ней и защищал, пока сам он выслеживал предполагаемого киллера. Если я закрываю глаза, мне кажется, что я возвращаюсь в те дни.

Я здесь, на террасе, голышом со своей кофеваркой. Подшучиваю над Тимосом и сестрой, намекая на очевидное влечение, которое их связывает и которое они пытаются скрыть. Я чувствую аромат моря и запах солнцезащитного крема, размазанного по каждому сантиметру моей светлой кожи. Последнее счастливое лето в моей жизни. Ну, счастливое наполовину, учитывая, что по острову бродил убийца.

Спускаюсь по лесенке, ведущей на частный пляж. План такой: пройти по секретной тропинке, где я гарантированно не встречу ни одного туриста, а потом пойти и набраться в моем клубе, «The Lust».

Всё равно меня укачивает в самолетах. Буду я блевать из-за этого или из-за похмелья — разницы никакой. Нужно только подстроить так, чтобы сесть рядом с Аполлоном: я знаю, что ничто не бесит его сильнее, чем семнадцатичасовой полет в моей компании.

Миновав пляж, я сворачиваю налево и ныряю в секретный проход — один из немногих, что мы с Афродитой обнаружили вместе, когда мелкими бродили по острову. Мы с ней знаем их все, в отличие от наших братьев. В нескольких метрах впереди, среди листьев кокосовых пальм, показывается вывеска моего заведения. Золотая, сияющая, обрамленная парой крыльев. Верх благоразумия.

— Ты с ума сошла!.. — доносится знакомый женский голос.

Мой радар сплетен мгновенно активируется.

Если я еще не окончательно спятил, это был голос Афины. Я тут же оглядываюсь, пытаясь понять, откуда он донесся. Затем ноздри щекочет запах табака, принесенный порывом ветра. Замечаю огонек зажженной сигареты. Афина стоит, прислонившись к стволу дерева в укромном уголке в стороне от главной дороги. Перед ней — Дженнифер Бенсон Ареса, она же наша Цирцея. Или Джунипер. Господи, у этой девчонки куча имен.

Они стоят слишком близко друг к другу, и это мне не нравится. Цирцея — явно не тот добрый человечек, которого хочешь видеть рядом с кем-то, кого любишь и кто тебе дорог.

Но прежде чем я успеваю разузнать что-то еще, обе начинают идти в противоположную от меня сторону. Их поглощает ночная тьма и гомон толпы, бродящей по острову.

Вздыхаю и решаю за ними не идти. Прятаться и подслушивать — это одно, но слежка — это уже патология.

Пора рассказчику заняться своими делами и попробовать пожить собственной жизнью, пусть она и куда более пресная, чем жизни героев его истории. У входа в «The Lust» вышибалы приветствуют меня, а люди в очереди, ждущие своего часа, выкрикивают мое имя.

В моем клубе идеальный микс клиентов. Здесь никто не должен стыдиться того, кто он и что предпочитает. А еще это единственный игровой зал, где никогда не было проблем и где охране ни разу не приходилось вмешиваться.

Внутри — огромный танцпол с золотыми полами. По краям зала — мраморные греческие колонны, увитые плющом и украшенные маленькими желтыми тюльпанами. Прямоугольные стеклянные столы и жемчужно-белые диванчики. Барной стойки как таковой здесь нет. Официанты принимают заказы и готовят всё в вип-зоне, которую я переделал в кухню. Я хотел, чтобы максимум пространства использовалось для танцев и веселья.

Сегодня, правда, мне не хочется бросаться в гущу событий. Кто-то из сотрудников пытается меня уговорить, хватая за руки и таща туда, где музыка орет громче всего. Я отказываюсь, раздаю дежурные ухмылки и шуточки и иду садиться в укромный уголок.

Официант приносит мой обычный напиток — «Мимозу». Апельсиновый сок и шампанское, с клубничкой на краю бокала. Осушаю его в два глотка, едва не подавившись от жадности, съедаю клубнику и машу другому официанту в паре метров от меня, потряхивая пустым бокалом.

Кто-то может не поверить, но даже в собственном клубе я не чувствую себя главным героем истории. Всегда есть кто-то, кто на меня смотрит, кто-то, кто пытается провести со мной ночь, кто-то, кто строит мне глазки или засыпает комплиментами. Меня все любят, и это правильно, потому что, в отличие от моих братьев, я не деспотичный и невыносимый зануда. Меня все любят, но я не могу полюбить никого.