Когда тени скроют солнце (ЛП) - Шиллинг Нина

— Не смей проигрывать сейчас, Кассия! Небесный амулет принадлежит нам! — крик Королевы Солнца стрелой пронзает всеобщий хаос. Паникующих людей, плачущих детей и окровавленные обломки. Словно ничего этого нет. Словно это все еще гребаная игра.

Я скриплю зубами, пока гнев и разочарование рвутся наружу диким ревом. Я не хочу в это верить. Не хочу признавать, что даже сейчас эта ебучая победа — единственное, о чем способны думать наши родители. Не после того, как между нашей магией произошло нечто принципиально невозможное. Не тогда, когда крепость вот-вот рухнет. Не после того, как этот взрыв мог убить нас всех. И все же по ожесточенному лицу отца я прекрасно вижу, чего он от меня ждет.

И я презираю себя за то, что срываюсь с места, когда замечаю, как Касс продолжает свой путь. Я не вижу ее лица, понятия не имею, что творится у нее внутри в этот момент. Но мне все еще кажется, что я чувствую отголосок ее эмоций. Боль, потрясение, отчаянная решимость. Она доведет это до конца. Потому что должна. Так же, как я завершил удар, которым мой клинок оставил кровавый след на ее бедре, хотя все внутри меня кричало «Нет!». Потому что был должен.

Мы одновременно оказываемся у края кратера. Пыль стоит плотной стеной, вынуждая прикрывать нос рукавом. Но сколько бы я ни пытался разглядеть что-то в глубине перед нами, там лишь пустота. Но я уверен, что амулет где-то там, внизу.

Касс первой соскальзывает по склону. Смелая и упрямая, как всегда. И я следую за ней, хотя все во мне противится этому.

Там, должно быть, семь или восемь метров крутого спуска. Камни рвут мое кожаное облачение, но я игнорирую боль. Как и стоны мышц, и истощение тела. Вместо этого я просто слепо бреду вперед, пока пыль оседает в легких, заставляя кашлять и задыхаться.

Все дальше и дальше вперед.

Шум на арене по-прежнему бушует над нами. Сомневаюсь, что когда-нибудь смогу забыть эти крики. Или вину, что тяжелым грузом ложится на плечи. Я должен быть там, наверху. Должен помогать. Вместо этого я снова готовлюсь поднять руку на Касс. Ведь она точно не отдаст амулет без боя.

Если только ты сам не решишь отказаться от битвы.

Голос, преследующий меня с того отчаянного поцелуя у ворот, заставляет замедлиться, когда я различаю в пыли перед собой размытый силуэт.

Касс сидит на корточках, волосы занавесом спадают на хрупкие плечи. Было бы легко подкрасться к ней сзади. Застать врасплох и забрать амулет, перед которым она стоит на коленях. И все же мои ноги с трудом двигаются.

Ты мог бы оставить амулет ей.

Я кривлюсь, отгоняя эту мысль, но в то же время не могу избавиться от легкости, которую она оставляет в груди. Никто бы не узнал. Здесь, внизу, нас никто не видит. Все выглядело бы так, будто Касс просто меня опередила.

Это соблазнительно. Так чертовски соблазнительно, что я даже не замечаю изъяна в представшей передо мной декорации, пока настоящая Касс вдруг не выныривает из пыли по другую сторону от замершей на коленях фигуры.

Наши взгляды встречаются, мой рот приоткрывается от удивления. А затем сердце пропускает удар. Как…?

Ответом становится обжигающая волна силы, что проносится над нами, едва не сбивая меня с ног.

— Вы! — Ярость в одном этом слове сокрушительная. И настолько могущественная, что под ее натиском содрогается весь мир. Пошатнувшись, я удерживаю равновесие, не в силах осознать происходящее, когда меня пронзает взгляд бриллиантовых глаз. Тысячи цветов преломляются в радужках женщины, что поднимается между Касс и мной. Воздушные одежды струятся вокруг ее стройного тела, а темные волосы выделяются на фоне алебастровой кожи. Простое платье и по-девичьи длинные волосы должны придавать ей невинный вид, но это слово никак не вяжется с безжалостным выражением на тонких чертах лица. Холодный гнев превращает это потрясающее лицо в нечто такое, что заставляет холодный пот выступить на лбу. Ведь, хотя разум отказывается верить, тело знает, кто стоит перед ним.

Касс приходится не лучше. Я слышу ее судорожный вздох, когда женщина показывает искореженный металл в своих руках.

Нет, не женщина. Богиня.

Этого не может быть. Только жрецам дозволен прямой контакт с божественным. Они принимают благословение Луны и Сола. Внимают шепоту небесных светил, что оберегают нас. Луны — вечно покоящейся луны. И Сола — вечно пылающего солнца.

Однако в высокой женщине перед нами нет ничего человеческого. От совершенства ее безупречных черт до длинной шеи и величественной осанки. Ее красоту невозможно описать словами. Сила, исходящая от нее, безгранична. А ее пылающий гнев… сокрушителен.

Я не могу долго удерживать на ней взгляд. Будто мои глаза не созданы для того, чтобы постичь божественное. Вместо этого ее подавляющая аура вынуждает меня низко поклониться.

— Встаньте и имейте хотя бы каплю мужества ответить за ту беду, которую вы навлекли на свой мир! — ее слова вонзаются в меня, заставляя подчиниться приказу помимо воли. Она могла бы потребовать вонзить собственный меч в сердце, и я был бы бессилен. А как иначе? Она наша создательница. Богиня всего живого.

Айрис

Рядом со мной шуршит ткань: это Касс поднимается из своего глубокого реверанса. Я и не заметил, как мы оба предстали перед богиней. Стоим перед ней словно смиренные ягнята, которых привели к палачу. Присутствие Касс вызывает теплое покалывание на коже. Успокаивающее. Знакомое. И хотя это должно быть невозможно, мне кажется, что я чувствую бешеный стук ее сердца. Будто какая-то часть нас все еще связана. Но разве что-то может быть невозможным, когда ты стоишь перед богиней?

— Айрис, мать всего живого. Я хотела бы засвидетельствовать вам свое почтение. Мое имя…

— Я знаю, кто вы такие, — голос богини резко обрывает Касс, и это порицание бьет меня наотмашь. Будто ее слова обрели физическую форму, а ненависть в них превратилась в точный удар кулаком. — Порождения двух семей, что испокон веков приносили нам лишь разрушение. Мне следовало быть умнее и не оставлять вас в живых. Мне следовало покарать ваших предков за их преступления, а не одаривать их своей милостью!

Сверкающие цвета вырываются из богини, опаляя мою кожу и разум. Я не понимаю, о чем она говорит, и все же мне хочется рухнуть перед ней на колени и молить о прощении. Это первобытный инстинкт, чистое подчинение. Но любые мольбы запоздали, ибо кусок искореженного металла падает передо мной в грязь. Когда-то он имел очертания луны. Теперь это не более чем оплавленный кусок серебра.

— Ваша алчность еще тогда разорвала наш мир на части. Вам всегда было мало. Ваше тщеславие было ненасытным, — ее шипение пронизывает меня до мозга костей. Заставляет впитываться в кости вину за преступления, совершенные моими далекими предками. За войну, свидетелем которой я никогда не был, но которая течет в моей крови.

Я держу голову опущенной, не в силах поднять взгляд. Всегда считал Небесный амулет чистой силой. Восхищался им каждый раз, когда сопровождал отца в Храм Луны. Но ослепительный жар, исходящий от богини, учит меня обратному. Я не имел представления об истинной силе. Не знал, что такое гнев. И не осознавал собственной ничтожности. Не говоря уже о том, что из сломанного и искореженного металла в грязи передо мной исчезла вся магия. Нет покалывания под кожей, что неизбежно тянуло меня к этому некогда могучему артефакту. Нет головокружения, если я осмеливаюсь смотреть на него слишком долго. Что бы ни произошло только что на арене, от Небесного амулета не осталось ничего, кроме никчемного металла. И от осознания того, что это значит, горькая желчь подступает к горлу.

— У вас была задача, предназначение для вашего существования! — от криков богини у меня звенит в ушах. Я чувствую, с каким удовольствием она лишила бы нас жизни, которую когда-то подарила. Чувствую, как ее сила заполняет мое тело и может превратить меня в пепел за одно мгновение. Касс тоже дрожит под натиском ее гнева, пока земля у нас под ногами сотрясается. Я никогда не мог представить, как живое существо может обладать такой силой, чтобы расколоть целую страну. Всегда относился к истории возникновения наших Дворов с добродушной усмешкой. Но здесь и сейчас я все понимаю. Все это создано богами. И по-прежнему находится под их контролем. Если Айрис пожелает, мой Двор разлетится под ее яростью, как упавшее на пол стекло. Она сотрет нас в порошок одной лишь силой мысли. И я ничего не могу с этим поделать.