Отмороженный - Малиновская Маша

Мама выглядит немного взволнованной, но тщательно скрывает это. А ещё она улыбается. Искренне. Что бывает очень редко.

– Ты очень похож на музыканта одного, Стас, – внезапно говорит мать. – Я прям посмотрела на тебя и никак не могла вспомнить, где видела. У Жданки же в комнате, на плакате. Прям один в один, серьёзно.

Что-о-о? Мама!!!

Я замираю с вилкой, которой ковырялась в салате, и ошарашенно поднимаю на маму глаза.

Бонаев рядом откашливается, и я буквально кожей чувствую его самодовольство. Он же меня сожрёт теперь за этот плакат. Стебать будет половину жизни.

– Правда? – разворачивается он ко мне с такой отвратной улыбочкой, что я сжимаю зубы до скрежета. – Что за музыкант?

Засранец, ну.

Но хрен ему, если он хотел меня смутить. Это, вообще-то, не так-то просто.

– Это он и был, мам, – улыбаюсь, запихивая креветку из салата в рот и тщательно пережёвывая.

Мама хлопает глазами, проглотив улыбку – а на её лице замешательство можно встретить нечасто.

– Стас – барабанщик группы «Тотем», которую я слушала, – забиваю матери ещё один гол. Её же так бесило, когда я ходила по дому в наушниках.

– Вот как, – мать прячет за вежливой улыбкой растерянность. Надо же, Евгении Ромашевич нечего сказать. Точнее, теперь Морозовой. Ромашевич тут осталась только я.

– Кстати, – поворачиваюсь к Стасу. – Почему Бонаев?

Знаю, что не очень-то и красиво такое спрашивать. Но делаю это намеренно – в первую очередь как ответ матери на её бестактное упоминание плаката в моей спальне. Кому вообще какая разница, что находится в спальне девушки?

У матери выступает лёгкий румянец. Стыдно за меня? Ну мне тоже было не очень приятно, мам.

– Это фамилия матери, – за Стаса отвечает Владимир, который до этого не вступал в разговор, – которую зачем-то Стас взял как творческий псевдоним. Но это лишь псевдоним. Творчество закончилось, время псевдонимов тоже.

Стас бросает на отца короткий взгляд – не самый добрый, но ничего не отвечает.

Ого.

Кажется, между отцом и сыном тоже далеко не всё гладко.

Но… что значит творчество закончилось?!

Неужели Стас ушёл из «Тотем»?

Вслух вопрос я, конечно, не задаю, но как-то грустно становится. Бонаев, точнее, как оказалось, Морозов, хоть и придурок, но группа у них классная, и музыкант он очень талантливый. Жаль, если ему пришлось уйти из группы. И, похоже, не по собственному желанию.

Но это ничего не меняет. Засранцем он от этого быть не перестал.

Мама переводит тему на что-то отвлечённое, говорит про колледж, но я слушать не хочу. Откладываю приборы и встаю.

– Большое спасибо, я пойду. Устала после перелёта.

Мать поджимает губы, но Владимир кивает. А на «братца» я не смотрю.

Возвращаюсь в свою комнату, умываюсь в ванной, потому что щёки горят, а потом беру смартфон и собираюсь написать девчонкам о своей неожиданной встрече. Но дверь сзади щёлкает и, обернувшись, я ошарашенно смотрю на Стаса, который, без каких-либо вопросов о позволении, входит в мою комнату и закрывает за собой дверь.

Глава 4

– Какого ты тут забыл? – Складываю руки на груди и смотрю на него в упор.

– Это мой дом. – Дёргает плечом, окидывая взглядом комнату.

– Но комната моя. А значит, тебе сюда нельзя, Стас. Проваливай.

Не то чтобы я надеялась, что он сразу развернётся и покинет мою комнату, но уж точно не ожидала, что сделает дальше. А дальше Бонаев, точнее Морозов (привыкнуть ещё надо!) с вызовом смотрит на меня, хватается за нижний край футболки и… стягивает её с себя!

– Ты что делаешь? – Шокировано таращусь на него, хотя, наверное, мне бы стоило отвернуться.

– Раздеваюсь.

– Это я вижу! Но какого чёрта?!

Стас становится у двери в пол оборота и напрягает мышцы, они бугрятся под идеально гладкой кожей, испещрённой татуировками, и улыбается, подмигнув.

– Чтобы ты могла сфоткать для нового плаката. Старый, поди, в Москве остался. А вот туда, – он указывает на боковую стену шкафа у моей кровати, – отлично встанет. Сможешь всю ночь пялиться и слюни на подушку пускать, Тренерша.

Да… он… издевается!!!

Я задыхаюсь от возмущения, не сразу подобрав слова, чтобы ответить на такую вопиющую наглость. Щёки опаляет смущение и от его слов, и от его полуобнажённого тела.

Охрененного тела…

Несколько раз моргнув, чтобы отлепить взгляд от его татуировок, которые я и так, словно карту, знаю наизусть, я хватаю футболку, которую он бросил на спинку компьютерного кресла и швыряю ему в лицо.

– Я сказала тебе проваливать отсюда, стриптизёр недоделанный, – пытаюсь вытолкнуть его из комнаты, дёргаю за ручку двери, но и охнуть не успеваю, как Стас захлопывает дверь обратно, а меня берёт в захват, прижимая к стене и поставив ладони возле моих ушей.

Выражение его лица меняется. Взгляд тяжелеет. Он внезапно ощущается слишком большим и громоздким. Шкаф, мать его.

Я таким уже видела его на сцене – жёстким, агрессивным, опасным. Словно тот пошлый раздолбай, которым он иногда бывает, лишь маска. А может, у придурка раздвоение личности какое-то.

– Ты давай потише, дорогая, – голос звучит низко и глухо. – Борзая слишком. В Черногорском таких не приветствуют. И мне такие тоже не нравятся.

– Думаешь, мне не насрать, что тебе нравится? – выдерживаю его взгляд, хотя, признаться, такие метаморфозы вызывают у меня тревогу.

Стас отвечает не сразу. Берёт выбившуюся прядь волос и почти нежно заправляет за ухо, заставив задержать дыхание от этого жеста. Он и так давит своей близостью, что хочется вжаться в стену, а прикосновение совсем выбивает почву из-под ног.

– Кажется, жизнь под папочкиной крышей окажется не такой и скучной, да, Тренерша? Мы ведь найдём, чем заняться?

– Не называй меня тренершей! – Шиплю, ощущая, как кровь в венах начинает закипать. Ещё немного, и этот засранец огребёт от меня по морде!

А ещё снова этот его запах! Дурацкий въедливый парфюм! Кедр, мята, мандарин – слишком кричаще.

– А как тебя звать, куколка? – Стас чуть склоняет голову и прищуривается. Он слишком близко, и я почему-то застываю в таком напряжении, что мышцы гореть начинают. Но оттолкнуть его не решаюсь – страшно обжечься о его обнажённую кожу. – Ты ведь Ромашевич? Буду звать себя Ромашкой и гадать на твоих нежных лепестках: любит – не любит.

– Ты мерзкий. Отвали! – всё же не выдерживаю и толкаю его в грудь, но эффекта никакого на Стаса и на мою свободу от него это не оказывает. Он даже на миллиметр не сдвигается. А вот руки от него мне приходится резко убрать, потому что контактировать с ним – всё равно что пальцы в розетку воткнуть.

– Посмотрим, как ты запоёшь, Ромашка, – подмигивает, ухмыльнувшись, и отпускает меня, оттолкнувшись от стены, а потом выходит из моей спальни, кажется, пребывая в чудесном расположении духа.

Весело ему. Козёл.

Выдыхаю, сникнув. Запираю дверь на замок и валюсь на кровать. Что-то ни Лора, ни Эля так и не заходили в чат. И даже в сеть.

От этого ощущаю себя ещё более одинокой и оторванной от привычного.

Тащусь в душ, переодеваюсь в пижаму. Хорошо, что макияж не делала сегодня – не надо торчать в ванной с этими пенками и маслами. Умылась водой и хватит.

На всякий случай ещё раз проверяю, заперта ли дверь, выключаю верхний свет, оставив ночник на стене, и забираюсь под одеяло.

Когда беру в руки смартфон, вижу пуши о новых подписчиках в соцсети. Стас подписался на меня.

Ну и на кой…?

Перехожу на его страницу зачем-то и листаю ленту вниз. Большую часть постов, не считая за последний месяц с момента нашего знакомства, я уже знаю. Не раз ведь заходила. И подписана давно. Как и ещё четыреста тысяч человек.

Сам же Стас подписан всего на пятьдесят аккаунтов. Теперь на пятьдесят один вместе со мной.

О! И уже мой профиль посмотрели почти двести человек. Фанатки побежали проверять, на кого это он подписался?

Сначала даже хочу сделать свой профиль приватным, но потом передумываю. Да с чего бы? Чтобы Стас решил, что мне не всё равно?