Пока рулил по городу, вспомнил, что после ужина собирался заправиться, но из-за шока от степени самомнения отца из головы выскочило абсолютно всё. Разворачиваюсь на кольце на сто восемьдесят и еду на единственную в городе заправку, где качественный бензин сочетался с приемлемыми ценами. Это ещё одна вещь, которой в ускоренном режиме научила меня жизнь: солидный банковский счёт — ещё не причина сорить деньгами. Когда у знакомого — с не очень хорошим прошлым — заморозили счёт за какие-то махинации, он в один щелчок пальцев оказался у разбитого корыта без гроша в кармане. Поэтому у меня в квартире припрятано некоторое количество наличных — если в какой-то момент у меня на автомате включится режим безмозглого идиота, который заставит повторить судьбу знакомого, у меня хотя бы будет стартовый капитал, чтобы начать всё сначала.
Фыркаю, когда вспоминаю «плёвую» просьбу отца: забудь про всё то дерьмо, через которое ты прошёл благодаря мне, и пожертвуй ради меня всем тем, до чего я ещё не успел добраться, но как раз собираюсь это сделать.
Да раз плюнуть.
Только не в этой жизни, старик.
Заворачиваю на заправку к свободной колонке, у которой стоит невзрачная девчонка в потрёпанном джинсовом комбинезоне; она называет номер колонки, при этом став одного цвета со спелым помидором. В другой день на такую реакцию противоположного пола я бы усмехнулся: обычная реакция на меня девочек её возраста — но сейчас пелена агрессии не пропускала через себя никакие эмоции кроме злости. Интересно, девчонка хоть совершеннолетняя? На вид не старше семнадцати, а уже впахивает на заправке — видать, тоже пришлось приспосабливаться под обстоятельства…
Всё это проносится в голове буквально за миг — пока иду в здание расплачиваться; у кассы стоит блондинка, которая при виде меня улыбается, будто я здесь исключительно ради неё, и открывает и так выставленную напоказ грудь.
Типичная реакция шкуры.
Она что-то щебечет, будто не замечая, что я не в настроении и могу опустить даже девушку — если она попала под руку не в то время не в том месте, а здесь как раз все составляющие на лицо. Я впервые оставляю солидную сумму и без сдачи — только для того, чтобы избавиться от навязчивого монолога блондинки и не выйти из себя окончательно.
Как она сама себя-то выносит?
Я бы чокнулся.
При виде меня маленькая взрослая девочка хмурится — вроде я оскорбляю её одним только присутствием; слишком резко и быстро вытаскивает пистолет из бака, и несколько капель растекаются жирными кляксами по моей рубашке. Конечно, это мелочь, но только в обычный день; а учитывая, откуда я только что уехал, даже чих в мою сторону сейчас воспринимался как признак агрессии и намёк на то, что оппонент напрашивается на мордобой. Впрочем, мордобоя тут хотел только я: с радостью обтесал бы кулаки до костей — может хоть после этого в груди не так бы сильно пекло. Не знаю, как я не вспыхнул спичкой, и девчонка не стала «счастливицей», попавшей под мою раздачу бонусов, накопившихся за день; роняю напоследок что-то и отдалённо не намекающее на то, насколько я в действительности зол, и прыгаю за руль тачки — чтобы поскорее оказаться подальше от людей.
Но вот что странно: несмотря на мою ярость, перед глазами всё ещё мелькал испуганный взгляд зелёных глаз взрослой малышки; но чёрт с ними, с глазами — она выпустила иголки в ответ на мою неадекватную реакцию. Заслуженно, конечно, потому что я был с ней неоправданно груб — она ж не виновата, что я родился в семье эгоистов с охреневшим самомнением — но всё же она не испугалась меня. Многие на её месте пережили бы клиническую смерть за одну только искру ненависти во взгляде, а в моих глазах полыхал настоящий инквизиторский костёр.
Храбрая малышка.
Дома первым делом избавляюсь от рубашки — пятна всё равно останутся — и падаю на пол для отжима; прямо в брюках, потому что нужно как-то избавиться от той дури, что сейчас рвала мой мозг на сотню кусков. Если не сделать этого вовремя, будут последствия — я себя знаю — но я не опущусь до уровня отца: заявляться в дом к тем, кто больше всех бесит, и вываливать на него помои своего настроения — это в его стиле, не в моём.
Но я был близок к тому, чтобы послать всё в пекло и сорваться.
Руки начинают дрожать от напряга, но я упрямо стискиваю зубы и отжимаюсь ещё раз пятнадцать перед тем, как окончательно рухнуть.
Кое-чему я у отца всё-таки научился.
Я должен быть лучше.
Сколько себя помню, мне всегда внушали, что семья Вороновых — это вишенка на торте в мире бизнеса; до наших высот добирались немногие, и не все они долго продержались на этой планке. Мы стоим на вершине мира — гордые, властные и независимые — и никому не скинуть нас с нашего пьедестала. Вот только при этом никто не уточнил, что мы прогнили как семейная ячейка, а если нет нормальных отношений изнутри — то и пьедестал продержится недолго.
А если ещё раз услышу, что я кому-то что-то должен — кое-кто вообще получит косую табуретку вместо золотого трона.
В моей жизни нет людей, которым я мог бы доверять, и, подозреваю, что никогда и не было; сейчас я этому даже рад, потому что никто не может использовать против меня информацию, которой попросту не владеет. В итоге у меня образовался закрытый клуб, в который имею доступ только я, так что устраивать вечеринки было проблематично; зато никто не запрещал мне вламываться на чужие. Я никогда не отключаю голову — просто позволяю себе немного расслабиться в компании какой-нибудь длинноногой красотки.
После изнурительных отжиманий, которые более-менее привели мозги в порядок, я принимаю душ, натягиваю спортивные штаны и заваливаюсь на диван, стараясь ни о чём не думать. Примерно двадцать минут я наслаждаюсь тишиной перед тем, как её нарушает звонок телефона. На экране высвечивается «Жарский» — единственный человек, которому я, если не доверяю, то, по меньшей мере, хорошо отношусь.
— Привет, Фил, — орёт в трубку, перекрикивая музыку. — Как оно?
— Привет, Серый, — глухо ворчу. — Нормально.
— Ясно — значит, никак. Давай, вытирай слёзки, подтирай слюни, надевай своё лучшее платье и дуй в «Красный бархат» — через полчаса я жду тебя у входа!
— Полчаса — это мало: у меня на один только корсет уйдёт вечность, — ржу: с Серёгой всегда настроение было отличное.
— Полчаса, Воронов, и ни секундой больше. Попроси своих служанок завязать тебе все шнурки — бантиков не нужно.
Не успеваю больше вставить ни слова, потому что друг отключается; поднимаюсь и вытаскиваю из шкафа чёрные джинсы и рубашку: зная Сергея, могу предположить, что он не поленится притащиться сюда лично, если через полчаса не увидит меня у входа в клуб. Обуваю чёрные ботинки и такое же по цвету пальто — сейчас хоть и май, но по вечерам и ночью всё же ещё было довольно холодно. На частной охраняемой парковке, что находится прямо за домом, сажусь в «Бэху»: за «Ауди» ещё кредит не выплачен, а я не хочу отказываться от какой-нибудь бредовой идеи, которая может возникнуть в голове у Жарского.
