— Интересное правило. Учитывая, что единственный генерал в округе сейчас я… Пожалуй, будет справедливо, что палату займу я?
— Ваше право.
Настя показывает направление. Богданов кивает. Поворачивает голову, смотрит на меня.
— Пойдемте, Кира, устрою вас по высшему классу.
Я хочу сказать, что могла бы и в коридоре посидеть и вообще остаться там, откуда он меня привез, но я молчу.
Я словно чувствую, что не стоит сейчас будить лихо.
Он тоже устал. Лицо серое, круги под глазами.
Я ведь спала там, в домике Егоровой, а он не спал, он в это время куда-то ездил, что-то делал.
Поэтому я молчу.
Вижу, как дергается уголок его губ — оценил мое молчание.
Палата реально генеральская. Не очень большая, но уютная. Стены не белые, такого же приятного мятного цвета, как форма Насти.
Интересно, что у нее с генералом?
Она так бежала к нему, назвала по имени, так смотрела…
Господи, Кира, какая тебе разница?
Тебя это не должно волновать.
— Мы просто коллеги. — Генерал, видимо, читает у меня на лице.
— Это ваше личное дело, товарищ генерал, — говорю тихо, хотя чувствую, что что-то сжимается внутри.
Как будто я не хочу, чтобы у этого красивого генерала, который так смотрел на меня и так целовал, были какие-то отношения с этой красивой, юной медсестричкой.
Слишком много красивых, юных девушек в моей жизни.
Я не вывожу.
И снова мысли о том, а не всё ли мне равно?
Всё равно.
Всё равно.
Всё равно!
Нет…. не знаю. Мне так плохо сейчас, что я туго соображаю.
Я вообще не понимаю, зачем эти мысли?
Нет, еще хуже, я не понимаю, почему я до сих пор жива? Ведь моего сына нет…
Койка в палате большая, удобная. А еще есть диван.
Надеюсь, генерал не собирается здесь остаться?
— Располагайся, Кира.
— Спасибо, но… не стоило.
— Давай это я буду решать.
— Решайте, только… не за мой счет. Я не хочу, чтобы меня тут считали вашей…
— Моей кем? Я вообще-то сообщил, что ты моя жена.
— Глупо. Я не могу быть вашей женой.
— Почему?
— Может, потому, что я замужем?
— Кольца нет.
— Внимательный? Кольца сейчас мало кто носит. И потом…
— Ты сказала, что разводишься.
— Может, я пошутила?
— Почему-то я уверен, что ты такими вещами не стала бы шутить.
Меня напрягает эта словесная перепалка.
И снова мысль… зачем я это делаю? Зачем я здесь? Зачем вообще препираюсь с генералом?
— Простите, я не хочу это обсуждать сейчас, и вообще.
— Я понимаю, что ты устала. Давай-ка я тебе еще сделаю успокоительное, и ты отдохнешь.
— Не надо успокоительное. Мне… я в порядке.
— Я вообще-то врач, мне лучше знать. Сейчас я приглашу сестру, лучше тебе систему поставить.
— Сестру? Настю?
— Другую, не переживай.
— Я не переживаю.
— Жаль. Здесь есть душ, уборная, там полотенца должны быть, халат вроде даже.
— У меня есть вещи с собой.
— Да, вот твоя сумка. Я сейчас…
— Вы… вы вернетесь?
— А ты хочешь, чтобы вернулся? — Богданов криво усмехается, я плечами пожимаю.
Да, я понимаю, он военный, еще и врач, еще и в такой обстановке, конечно, он циничный, он многое повидал, думаю. Но… он же понимает, что у меня погиб ребенок? Что я сейчас вообще не способна адекватно мыслить?
— Прости, Кира. Вернусь, чтобы посмотреть, как ты. Не бойся, спать тут я не буду.
Киваю.
Генерал уходит. А я на автомате принимаю душ, надеваю футболку, короткие штаны для сна.
Ложусь.
Почти сразу открывается дверь, пухленькая медсестра средних лет вкатывает капельницу.
— Доброй ночи вам, уже легли? Поесть не хотите?
Головой качаю.
— Тогда уже до завтрака, генерал меня попросил у вас спросить. Воду я вам поставлю. Могу чай сделать.
— Нет, спасибо.
— Оки, я поняла, давайте ручку.
Она привычными жестами устраивает мою руку, кладет подушечку под локоть, достает спиртовую салфетку.
Я закрываю глаза, когда чувствую прокол.
— Можете поспать, капать будет минут двадцать, я подойду.
Наконец меня оставляют одну.
Этот безумный, тяжелый, дикий день окончен.
Я могу спать.
И не могу.
Снова перед глазами сын. Маленький, подросший, большой.
Сильный мужчина, которого вырастила я.
Сильный мужчина, который решил отдать долг родине.
Сильный мужчина, которому надо было жить, чтобы оставить потомство, родить своего сына. Оставить свой генофонд. Тот самый генофонд, который перешел от меня, от моего отца… И от его отца тоже. Да, Олег оказался предателем, но ведь всё-таки много лет он был верным мужем? Он сильный, красивый… умный…
Снова вспоминаю генерала Богданова.
Богдан Богданов…
Я знала одного Богдана, когда-то очень давно. В детстве. Словно в другой жизни.
Богдан… красивый мальчик, в которого были влюблены все девчонки во дворе. Он был старше меня года на три. Но тогда во дворе мы все гуляли одной компанией. И те, кто постарше, и те, кто помладше.
Военный городок, затерянный в уральской тайге. Днем он пустел, там почти не было взрослых — отцы служили, да и матери тоже. Уезжали на так называемые “площадки” рано утром. Папу возил личный водитель на “УАЗике”, мама ездила на автобусе. Такие старые кругленькие автобусы, по-моему, львовские. Это были восьмидесятые годы, ближе к концу, перестройка в разгаре.
Старшие нас опекали.
Однажды мы с подружками ушли в лес, хотели сами дойти до родника, тропинка была знакомой, но как-то резко стемнело, мы не рассчитали. Вроде бы шли правильно, но почему-то никак не могли выйти к городку. Одна из нас начала паниковать, заплакала.
В то время мобильных телефонов, разумеется, не было.
Подружка рыдала, говорила, что останется в лесу, пусть ее съедят волки. Как назло, раздался какой-то вой. Потом нам сказали, что так воют не волки, а собаки, но в тот момент было жутко. Мы с другой подружкой тащили эту плаксу. Бросить ее в лесу — это было предательство, подлость! Мы не могли так поступить!
Свет фонарика первой увидела я. Стала кричать.
Это был Богдан. Он и еще один парень, его друг, Сашка Казанцев.
Когда я их увидела — тоже разрыдалась, от облегчения.
Сколько мне было? Лет семь? Восемь? Не помню.
Помню, что Богдан обнял меня не стесняясь, стал успокаивать.
— Ну что ты, сестренка, что ты, всё хорошо! Сейчас мы вас выведем, тут совсем рядом, вы почти пришли.
Потом они вместе с Казанцевым сплели свои руки, посадили на них нашу реву-корову, понесли…
Было жутко страшно, что родители узнают — ох и достанется нам! Но и молчать я не могла, для меня Богдан был герой! Он нас спас!
Мы не удержались, рассказали, а Богдану вместо медали за спасение объявили выговор за то, что он пошел в лес сам, а не привлек взрослых.
Я плакала, мне казалось, что это несправедливо.
Отец тогда со мной согласился.
И на очередном празднике городка, во время большого концерта в Доме культуры, Богдана и Сашку вызвали на сцену и вручили грамоты.
А папа… папа тоже сделал ему какой-то подарок. По-моему, подарил кортик. Тогда кортики носили только моряки, наверное, но у папы он был. И папа вручил его Богдану. А еще подарил планшет — не электронный, конечно. Планшетами тогда называли командирские сумки для карт и прочих важных вещей.
Помню, как Богдан был рад подарку.
Мы еще какое-то время дружили. Недолго. Потому что мы переехали.
Жизнь военных такая. Сегодня тут, завтра там. Новые городки, новые школы, новые друзья. И никто не жалуется. Потому что это жизнь офицеров, их жен и детей.
Богдан… интересно, где ты сейчас, красивый мальчик из моего детства?
Я помню тебя.
Жаль, что фамилия твоя была не Богданов… Алексеев. Он был Богдан Алексеев…
Увы…
В полудреме чувствую, как убирают капельницу-“бабочку” из руки, а потом…
Потом чувствую горячие губы на своем лбу.
