Делаю маленький глоток.
Чай приятно обжигает губы. Белесый парок щекочет ноздри ароматом.
Закрываю глаза и чувствую, как усталое, израненное сердце замедляет свой бег.
Медленно выдыхаю и делаю еще один глоток.
В душе воцаряется какое-то прохладное спокойствие – нет никаких причин пересматривать принятые ранее решения.
Борис был не убедителен.
Объяснения – недостаточны.
Он не справился.
А значит я все-таки одна.
– Мама, вот ты где, – несколько наряжено улыбаясь, на веранду проскальзывает Саша. – А я думала, ты пошла прилечь… Хорошо, заметила тебя через окошко… И Женя, чурбан такой, молчит как партизан.
Она посмеивается, но в глазах ее нет смеха. Она изучающе смотрит на меня, пытаясь понять мои мысли.
Что ж, это нормально.
Я понимаю, правда.
Для детей, в каком бы они возрасте не находились, распад семьи – трагедия.
– Мамуль, мы с Арсом отправили папу в постель… Женя пошел укладывать Борю…
Сашка прохаживается по веранде и нервно потирает запястье. Эта привычка у нее осталась со студенческих времен, когда мой папа подарил ей первые золотые часы.
А через полгода дед умер, и Саша сняла часы и больше не надевала. Но привычка потирать запястье – осталась до сих пор.
Интересно, что с часами? Надо бы спросить у нее…
– Мамуль, я хотела с тобой поговорить…
Глава 17
Надежда
Я поднимаю на нее взгляд.
Какая же она у меня красивая. Лучи весеннего солнца искрятся на темных волосах и пронизывают фигуру.
Большие задумчивые глаза, припухлые губы и небольшой прямой носик.
В ней неуловимо сочетаются черты Бориса и мои.
Сашка может быть задумчиво-спокойной и смешливо-взрывной.
Тихо, сжавшись сидеть, свернувшись калачиком или искрить смехом.
Но характер у моей девочки стальной.
Сейчас же нечто тяжелое лежит на душе и словно тянет ее на дно.
Материнское сердце сжимается от боли – ведь причины этого очевидны.
– Как ты вообще, мамуль? Как себя чувствуешь?
Киваю и с улыбкой отхлебываю чай.
– Нормально, Сашуль.
В этом слове максимум, который я могу передать.
Как рассказать дочери, что привычный годами выстраиваемый мир рухнул безвозвратно?
Что из-за каменной стены, где я была в безопасности я оказалась в одиночестве. С одной стороны – подбирается гиена-любовница с непонятными угрозами, с другой – муж-изменник тянет на дно.
И не очень понятно, как жить дальше.
Сашка садится в кресло рядом и скользит взглядом по небу, по кронам деревьев.
– Что думаешь делать?
Пожимаю плечами.
Опять молчаливая пауза.
– Папа что-нибудь объяснил? – она вскидывает на меня глаза, и в них ярко горит надежда.
Она такая детская и наивная, что сердце опять сжимается болью.
– Попытался, – уклончиво пожимаю плечами.
Сашка опять нервно проводит пальцами по запястью.
– А ты?
Вопрос повисает в воздухе.
Я очень люблю своих детей. И я сделаю все, чтобы оградить их от боли и страданий.
– Мамуль, я понимаю, история очень мутная… Но ты же видела эту курицу? – Сашка вскакивает с кресла и вновь принимается расхаживать по веранде. – Да я в жизни не поверю, что папа мог запасть на такую! Это просто бред.
Я медленно покачиваю головой. Улыбка застыла на губах.
Милая моя девочка. Как ты все-таки еще мало знаешь жизнь…
– Мы разберемся, – тихо останавливаю ее я.
– Мамуль, только не наломай дров, а?
Сашка замирает напротив меня и вся ее фигура – как сжатая тугая пружина.
– О чем ты?
Она сжимает губы и смотрит на меня даже с какой-то строгостью.
– О необдуманных решениях и действиях. Не надо торопиться с выводами… Даже если папа…
Я напрягаюсь, но Саша не замечает этого.
Она поглощена тем, чтобы помочь отцу.
Любимому папочке.
–…даже если папа… в чем-то оказался неправ. Не надо рубить с горяча, понимаешь?
Качаю головой – я действительно не очень понимаю куда она клонит. Но разговор все больше напоминает изощренную пытку.
Саша делает шаг ближе ко мне.
Ее хрупкая, тоненькая фигура нависает надо мной. Доминирует.
Эту черту она тоже переняла от Бориса.
– Вы с папой, – твердо продолжает она, – вместе больше тридцати лет. Любите друг друга. Понимаешь?
Смотрю на нее снизу вверх, как нерадивая ученица на учительницу.
– У вас семья, понимаешь? Нельзя, слышишь, нельзя все разрушать из-за… – мнется. – Из-за одного проступка! Понимаешь?
На ее глазах поблескивают слезы.
– Ну что ты молчишь? Можешь ты ответить: понимаешь или нет?
Она вся дрожит. Близка к истерике.
– Понимаю, милая, понимаю…
Поднимаюсь и обнимаю дочь.
Она очень твердая, угловатая, даже какая-то колкая.
Прижимаю ее к себе, но она упирается ладонями.
Мы друг к другу близко-близко.
В ее глазах даже какая-то ярость.
– Мужчины, – хрипит она, – имеют право на ошибку, понимаешь? На маленькую-маленькую ошибку. Они же слабее нас, понимаешь?
Киваю и успокаивающе целую дочь в лоб и волосы.
– Все будет хорошо, – мягко лгу. – Все будет хорошо.
Сашка наконец падает ко мне на грудь.
Я чувствую, как тонкая ткань платья напитывается горячей влагой.
– Ты должна смягчить, мама. Должна смягчить! – шепчет мне горячо в грудь. – Иначе никак! Никак!
Худенькие плечики сотрясаются от рыданий.
Выросший ребенок. Моя маленькая девочка – всегда для меня малышка.
Слезы затуманивают глаза, и две слезинки медленно стекают по щекам.
И я для нее – всегда мама. Та, которая старше и мудрее.
И папа… Тот, кто всегда будет идеалом.
Я прижимаю дочь к себе и слегка покачиваюсь. Точно, как в ее детстве, когда что-то ее обижало или причиняло боль.
Мы стоим так долго.
Не знаю сколько проходит времени.
Постепенно ее рыдания затихают. Она успокаивается и отстраняется от меня.
Смахивает остатки слезинок с длинных ресниц и виновато смотрит на меня.
– Прости, мам… просто что-то накатило так… Я знаю, тебе, а не мне сейчас нужна поддержка…
– Все хорошо, Сашуль. Все правда хорошо. Ты замечательно меня поддерживаешь… – очередная полуправда.
Все ради того, чтобы уберечь детей.
Она вглядывается мне в лицо. Пытается проникнуть за маску спокойствия.
– Ты же правда не будешь спешить?
Киваю.
Саша вытирает о джинсы вспотевшие ладони и отходит от меня на пол шага.
Смотрит мне за спину.
Я оборачиваюсь – на террасу выходит Арсений.
Саша слабо улыбается мне и словно спрашивая разрешения произносит тихо.
– Пойду к Боре. Посмотрю, все ли в порядке…
Я киваю.
Арсений отходит в сторону пропуская ее и выходит на веранду.
Он спокоен. Чуть сведены к переносице брови.
Он оглядывается на уходящую Сашку и прикрывает плотно за ней дверь.
Я удивлено вскидываю бровь, но не успеваю задать вопроса.
Арсений опережает меня:
– Мам, а теперь давай серьезно поговорим о том, что тебе следует делать…
Глава 18
Надежда
Я поднимаю глаза на Арсения, и меня пронзает его взгляд – спокойный, холодноватый, но в глубине – теплый, почти нежный.
Как он умеет так смотреть?
Мои пальцы непроизвольно сжимают подлокотники кресла.
Не хочу втягивать их в это.
Они достаточно взрослые, чтобы разобраться во всем и все понять, но… они мои дети.
И я постараюсь максимально оградить их от этого. Не хочу, чтобы они копались в грязной изнанке родительского брака…
Тут же вспоминаются угрозы Снежаны. Ее обещание ударить по детям.
Сжимаю губы. Что ж, посмотрим.
Но Арсений твердо стоит передо мной, высокий, стройный.
Как Борис в молодости.
И в его позе – непоколебимая уверенность.
Я удивлена.
Почему-то ожидала, что он больше встанет на сторону отца.
