Он разворачивает камеру ко входу, где дежурит парочка полицейских. За дверями видно столпотворение. — Никого не пускают, — комментирует Федор, снова разворачивая камеру к себе. — У них там какой-то прием, важные шишки приехали. — А ты? А… я? А… — А меня пустят. Он взбегает по ступенькам, не выключая камеру. — У меня доставка лично для Анатолия Андреевича, генерального директора издательства. Пропустите, или я завтра куплю это здание и сделаю здесь склад! На этом кружочек заканчивается, и я окунаю лицо в ладони, не зная, плакать или смеяться. Пишу: «А ты можешь?» Получаю ответ: «Нет, но они об этом не знают. Главное — уверенно врать». Я наконец определяюсь — и рыдаю, одновременно заливаясь смехом. — Так дальше ехать? — осторожно спрашивает таксист. — Или вас тут высадить?
25. Панамера и стаканчик
Глубокий вечер, в «Белом олене» уже притушен свет, догуливает последняя компания за столом у окна.
И мы со Снежинкой в дальнем углу, в стороне от обычных троп персонала, который готовится к закрытию и уже начинает уборку.
Завтра — новогодний банкет. Как только закончит эта смена — придет новая, чтобы начать украшение зала и подготовку к встрече Нового Года.
Мы можем сидеть здесь сколько хотим. Хоть до самой полуночи 31 декабря.
Пробегающие ребята молча кивают мне, косятся на Тасю, но больше никак не беспокоят.
Однако она провожает каждого подозрительным взглядом, словно до сих пор не верит, что все обернулось именно так.
Что это ресторан моего отца, а я не простой курьер.
С одной стороны — мне хочется быть именно таким.
С другой — тогда бы я не смог ей помочь с заказом. Тетрадка бабушки доставлена по назначению, договор выполнен и скоро Снежинка станет кулинарной супер-звездой.
Я уверен.
Передо мной чашка липового чая, перед Тасей — черный кофе. На ночь кофе вредно, но я молчу. И без того слишком много наговорил.
— Я тебе очень благодарна, — говорит Тася, глядя мне прямо в лицо. — Прости, что была так резка. Просто… в больное место попало.
Эта ее откровенность без игр и манипуляций бьет куда-то — в мое больное место.
Становится невыносимо стыдно за свою трусость. Мог бы вот так же спокойно посмотреть ей в глаза и признаться, что не просто курьер.
И никто бы не умер.
Надо бы и сейчас что-то сказать, но я снова не понимаю — что.
Мне слишком хорошо сидеть напротив, пить чай и смотреть на сверкающую звездочку между ключицами. Как у нее получается распространять вокруг себя такую успокаивающую ауру.
— Почему ты решил заняться такими… — она ищет слово, и я даже знаю какое: «скучными», но проглатывает и говорит дальше: — Рационами? Вместо того, чтобы продолжать традицию ресторанного бизнеса? Уверена, у тебя получилось бы не хуже.
Вздыхаю. Не очень люблю это рассказывать, но я ей слишком много задолжал.
— У отца тут слишком творческая атмосфера, — говорю я, смягчая по максимуму. Меня это всегда дико бесило. — Он обожает, когда у каждого поваренка свое видение и концепция, а официанты становятся друзьями семьи завсегдатаев.
— Непредсказуемо? Невозможно запланировать? — Снежинка улыбается уголками губ.
— Вот видишь, какой я предсказуемый, — тоже улыбаюсь. — Четко рассчитанные рационы по расписанию оказались мне больше по душе. Правда, тут выяснилось, что и тут без человеческого фактора не обойтись, как говорит Анна Евгеньевна.
— Кто это?
Мне кажется — или я слышу в голосе Снежинки легкие отзвуки ревности?
— Одна из лучших наших менеджеров. Ей шестьдесят! — добавляю поспешно, вероломно добавляя несколько лет нашей заведующей. Да простит она мне эту маленькую ложь.
— Удивительно… — Тася качает головой. — Я бы — наоборот, сделала бы доставку комфорт-фуда. Знаешь, что это? Когда еда не просто топливо, а еще и эмоции. Котлеты как у мамы, пюрешечка, как у бабушки, омлет, как в детском саду…
— И всем готовить по своему? По рецепту мамы и бабушки?
— Ну…
— Я рационализатор, — говорю я очевидное. — Твой хаос мне чужд.
Снежинка улыбается.
Но как-то очень-очень грустно.
Так, что я понимаю, что опять ляпнул глупость. Очень-очень критичную глупость.
— Знаешь… — говорит она, опуская глаза. Подбирает ложечку с блюдца и бессмысленно мешает свой кофе, в который не клала сахар. — Мы слишком разные. Можно я все-таки верну деньги за ужин? Передай их курьерам, которые помогли сегодня.
— Я им сам заплачу, — говорю я.
И она не настаивает.
Почему-то это лучше всех аргументов, с которыми можно было бы поспорить, убеждает меня в том, что…
Что — все.
Ничего не получилось.
Снежинка делает еще один глоток своего кофе и достает телефон.
Через стол я вижу, как она открывает приложение такси и поспешно говорю:
— Я тебя подвезу.
— Спасибо, — она снова не настаивает на самостоятельности, и от этого все печальнее. — Даже не представляю, когда такси приедет, там все еще пробки.
Мы проходим по залу ресторана, утопающему в полумраке, и официанты ускользают с нашего пути, словно чувствуя настроение.
На улице новогодний морозец щиплет за щеки, воздух хрустит как накрахмаленные простыни. Где-то слышны взрывы петард и радостные крики тех, кто уже начал отмечать.
Открываю Снежинке дверь «панамеры», захлопываю за ней и, обходя капот, по пути к водительскому сиденью успеваю принять решение продать машину. Что-то мне не хочется при каждом взгляде на замененные зеркала, вспоминать этот декабрь.
Сажусь, завожу двигатель и поворачиваюсь, чтобы сказать Тасе пристегнуться.
А она… смотрит.
Смотрит туда, где в подстаканнике стоит разрисованный ею самой пластиковый стаканчик из-под чая. С курьером в белой шапочке и снежинками.
— В нем почему-то кофе вкуснее, — смущенно говорю я. — Вот… сохранил.
Снежинка поднимает на меня сияющие глаза, и я вижу в них такой восторг, что мгновенно теряюсь. Что случилось-то? Эй!
Но поразмыслить на эту тему уже не успеваю.
Она выскальзывает из своей дубленки и ловко перемахивает ко мне на сиденье, усаживаясь мне на колени.
И целует.
Меня.
Глубоко.
Долго. Я не понимаю.
Но мне все равно.
Я не теряю времени даром, обхватываю ее тоненькую талию ладонями, прижимаю к себе крепче и быстрым почти незаметным жестом откидываю кресло назад.
Она опрокидывается на меня, но целоваться не прекращает.
Перехватываю инициативу и зарываюсь пальцами в ее светлые локоны.
Она пахнет как абрикосовый пирог, как хрусткие снежинки в мороз, как лепестки вишен в мае, как…
Ох…
— Что… — хрипло говорю я, когда первый, самый сладкий поцелуй иссякает, и Снежинка примеряется ко второму. — Нет, я никогда тебя не пойму. Что изменилось? Стаканчик?
— Стаканчик, — кивает Снежинка совершенно серьезно, но в глазах ее искрится что-то волшебно-радостное.
— И все? — И все.
— Твой хаос… — вздыхаю я. И тут же поспешно добавляю: — Меня все устраивает!
Вообще всё.
26. Почти эпилог
Новый год мы встречаем в моей квартире.
Вообще-то Федор собирался отметить наше воссоединение в «Белом олене», но я была против. Нет, не потому, что там остались неприятные воспоминания.
Просто…
Мне хочется побыть с ним наедине в наш первый Новый Год…
— Уф! — выдыхает Федор. — Я думал, ты захочешь грандиозный праздник. Тогда я за елкой!
Елку он приволакивает утром 31 декабря. Понятия не имею, где он ее раздобыл — огромную, как он сам, пушистую, разлапистую, пахнущую свежей хвоей и морозом. Она занимает всю спальню и даже залезает ветками на кровать.
— Я… ненадолго уеду, — почему-то мнется Федор. — Через часик вернусь!
В Москве все еще девятибальные пробки и показатель уверенно ползет к десяти баллам.
Не разделяю его оптимизма, но киваю.
Он уже доказал свою надежность.
