Подхожу к нему ближе и прямо смотрю ему в глаза.
– Надь, в произошедшем есть и твоя вина… как женщины…
Я просто задыхаюсь от такой циничной наглости.
– Но мы все преодолеем. Я разберусь со Снежаной – она тебя не побеспокоит больше. Мы справимся…
Каждое его слово будто бы вбивает гвоздь мне в голову.
–…если нужно – пойдем к психологу. Я заглажу свою вину… Да, я виноват, но не так сильно, как ты думала…
– Боря.
Он замолкает и внимательно всматривается мне в глаза.
– Это мне решать, насколько ты виноват…
Он кивает на автомате, словно старается задобрить.
– И я все решила. Я подаю на развод.
Он отшатывается словно от удара.
Глаза сверкают.
Он подается вперед, и его массивная челюсть выпячивается еще сильнее.
Хватает меня и его стальные пальцы больно стискивают запястье:
– Нет, никакого развода. Этого я тебе не позволяю!
Глава 21
Надежда
Я резко дергаю руку, и его пальцы разжимаются – не сразу, с каким-то противным, властным сопротивлением.
Кожа на запястье горит, будто обожженная.
Сердце колотится так, что в висках стучит.
Он посмел схватить меня. Как вещь. Как собственность.
На мгновение в груди вспыхивает страх – старый, детский, тот самый, что заставляет женщин замолчать и подчиниться.
Но я вдыхаю, глубоко, до дрожи в ребрах, и страх гаснет, сменяясь ледяной яростью.
– С каких пор, – говорю я медленно, чеканя каждый слог, – я стала твоей собственностью? Что дало тебе право решать, что мне можно, а что – нет?
Борис застывает на мгновение.
И вот он меняется – прямо на глазах.
Мягкие складки возле губ напрягаются, скулы резко вырисовываются, а в глазах...
Боже, в глазах появляется тот самый взгляд, который я видела только на деловых переговорах, когда он ломал конкурентов.
Холодный. Безжалостный.
– С тех самых пор, – говорит он тихо, четко, – когда ты вышла за меня замуж. Добровольно согласилась идти за мной по жизни.
Я чувствую, как подкатывает смех – горький, нервный.
– О, значит, это был контракт о рабстве? Интересно, где я поставила подпись – под пунктом «терпеть измены» или «молча сносить хамство»?
Его веки чуть прикрываются, будто он целится.
– Не надо истерик. Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
– Нет, Боря, – делаю шаг вперед, – это ты наконец-то пойми: я не твоя собачка, которую можно дергать за поводок. Ты предал меня. Ты унизил меня. И теперь вместо того, чтобы ползать на коленях, ты орешь, что «не позволишь»?
Он вдруг улыбается – неприятно, с вызовом.
– Надь, хватит. Говоришь подаешь на развод? Серьезно? Из-за такой ерунды ты готова лишиться всего?
В его словах – непрозрачная угроза.
Воздух в комнате будто густеет.
– Угрожаешь? – шепчу.
– Я напоминаю о реальности.
Я смотрю на этого человека – на жесткую линию губ, на каменный взгляд – и вдруг понимаю: передо мной не муж.
Не тот Боря, который тридцать лет назад дрожащими руками надевал мне на палец кольцо.
Это чужой человек.
Человек, которого я совсем не знаю.
Мне страшно… но в то же время я чувствую в себе непоколебимую уверенность.
Терпеть я не стану.
– Реальность, – говорю я, – в том, что ты все разрушил. Ты и только ты.
Его брови дергаются.
– Что?
– Ты сам себя лишил всего, променяв на молоденькую пустышку.
Тишина.
Секундное замешательство в его глазах сменяется нарастающей яростью.
Потом он резко поворачивается, хватает со стола стакан и со всей силы швыряет его в стену.
Стекло разлетается на осколки.
Вздрагиваю, но удерживаю рвущийся крик внутри – не хочу напугать внука и детей.
Борис для этого сделал уже достаточно.
– Меня не трогают всплески твоей ярости, Борис.
Его глаза краснеют и наливаются кровью.
Я вдруг понимаю, что он совершенно не привык чтобы ему перечили.
Его это просто бесит. Выводит из равновесия.
– Подашь на развод – останешься с голой жопой, – хрипит он. – Ни копейки не получишь.
Делает шаг вперед, и я с трудом сохраняю самообладание.
А это его бесит еще сильнее.
– Бутылки будешь собирать, – брызжет слюной и дожидается моей реакции.
Я не даю ему ее.
Нацепила маску спокойствия и стою на месте, незаметно трясусь.
– Поняла меня?
– Все сказал? – спокойно произношу я, стараясь сохранить самообладание.
Он удовлетворенно прикрывает глаза, но дышит тяжело, яростно.
– Еще не все… можешь не сомневаться – не все.
Этот эмоциональный всплеск стоил ему большого количества сил – он облокачивается о постель, но внимательно следит за произведенным на меня эффектом.
Старается понять – достаточно ли был убедителен? Или стоит надавить побольнее.
Хотя я и предположить не могу как можно причинить мне еще большую боль.
– Повторяю…
Он, видимо, думает, что продавил меня.
–…живем, как и раньше. Маленькая ошибка – не повод…
Вот эти слова задевают меня сильнее всего – то, как он обесценивает мою боль и умаляет собственную вину.
Он даже не может признать ее!
– Съездим куда-нибудь, отдохнем… Куда ты там хотела все? Мне все равно, короче. Мы преодолеем все это и продолжим быть нормальной обычной семьей.
Обычной семьей, где женщина – обслуга, не достойная уважения и кусок мяса для утоления плотского желания?
Медленно качаю головой.
Борис мгновенно вскипает опять.
– Что ты качаешь головой? А?
– Нет, Борис. Ты так ничего и не понял…
Он сверлит меня ледяным взглядом, наполненным ненавистью.
Пожимает плечами и цедит сквозь зубы:
– Ну и катись…
Ощущение, будто получила пощечину, хотя ни разу в жизни на меня никто и никогда не поднимал руку.
Невольно усмехаюсь – скорее, чтобы скрыть острую боль…
Разворачиваюсь и медленно иду к двери.
Спиной чувствую взгляд Бориса – прожигающий, ненавидящий.
Уже стоя в дверях, бросаю через плечо:
– Поговори, пожалуйста, со своей пассией. Пусть она прекратит доставать меня шантажом. Расплачивайся за свою ночь удовольствия… Ой, прости, за ночь «просто оказался в кровати». Пусть эта ночевка станет для тебя самой дорогой.
Борис сидит на кровати, которая еще недавно была нашей.
Его руки стискивают и сминают простынь.
Я уже иду к лестнице, когда до меня долетают его хриплые угрожающие слова:
– Тебе совсем не об этом стоит беспокоиться. Совсем не об этом…
Глава 22
Надежда
Его слова бьют в спину, как нож.
Каждый слог – отдельный удар, от которого сжимается живот и холодеют пальцы.
"Тебе не об этом стоит беспокоиться..."
Что это? Угроза? Предупреждение?
Я делаю шаг по лестнице, потом еще один.
Ноги ватные, но я сжимаю перила так сильно, что дерево впивается в ладонь.
Боль – хорошая штука. Она не дает развалиться.
Уйти немедленно. Сейчас же.
Сердце колотится где-то в горле, а в груди – будто раскаленный камень.
Обида?
Да нет, это что-то большее. Это чувство, будто тридцать лет жизни украли, вывернули наизнанку и бросили к ногам со словами "маленькая ошибка".
Спускаюсь медленно, будто сквозь воду. Где-то сверху доносится хлопок двери – Борис вышел из комнаты. Не стану оборачиваться. Не дам ему удовольствия видеть, как дрожат мои руки.
Что больнее?
Шаг.
Измена?
Шаг.
Или то, как он смотрел на меня, будто я сошла с ума из-за пустяка?
Шаг.
Или то, что даже сейчас, после всего, он не сказал "прости"?
Внизу тихо. Дети, наверное, в гостиной. Боже, как мне сейчас смотреть им в глаза? Как объяснить, что их отец – чужой человек, который только что обещал оставить меня ни с чем?
Подхожу к зеркалу в прихожей. Отражение – бледное, с перекошенным ртом, с глазами, в которых стоит ярость.
