Не только ярость.
Слезы.
Глупые, ненужные слезы обиды.
Шаги сверху – быстрые, тяжелые.
Я замираю, не успев закрыть сумку.
Борис уже на лестнице.
Его лицо – бледное, как бумага, только скулы горят красными пятнами. Челюсть выдвинута вперед, будто он готов перекусить мне горло. Ладони висят вдоль тела, расслабленные... слишком расслабленные. Как у хищника перед прыжком.
Я машинально отступаю к зеркалу, засовывая в сумку телефон.
Пальцы дрожат – ненавижу эту слабость.
– Куда собралась? – Его голос тихий, но каждый звук будто бритвой по стеклу.
Сжимаю губы, смахиваю предательскую слезу тыльной стороной ладони.
– Ты же сам сказал – «катись». Вот я и качусь.
Он делает шаг. Потом еще один.
Теперь между нами всего три ступеньки.
– Я запрещаю тебе. Слышишь? Запрещаю.
– Ты потерял право что-то запрещать, – мой голос звучит хрипло. – Теперь мы порознь.
– Никаких «порознь»! – Он внезапно взрывается, срываясь на крик. – Живем, как прежде! Для всех мы – счастливая семья, понятно? Не позволю тебе разрушить этот образ и навредить моему бизнесу!
В гостиной начинает плакать маленький Боря. Напугался от внезапного крика деда.
Но Борис сейчас даже не моргнул. Его глаза прикованы ко мне.
Его слова бьют, как пощечина.
Так вот в чем дело. Не семья ему важна – картинка. Респектабельный образ успешного мужчины.
– Не вынуждай применять силу, – добавляет он тише, и по его лицу пробегает тень чего-то... омерзительного.
Меня вдруг тошнит. Это не просто угроза – это обещание.
Слезы застилают глаза. Ненавижу себя за них. Но вдруг – вымученная улыбка.
– Ну вот. Показал свое истинное лицо. Теперь найди в себе мужество признать, что завел молодую любовницу для утех – и все встанет на свои места.
Он вздрагивает, будто его ударили током.
– Повторяю тебе – ничего не было! Ясно?!
Потом, чуть тише, сквозь зубы:
– Я... почти уверен в этом.
Тишина.
В гостиной всхлипывает Боря.
Борис стоит в дверях – огромный, разъярённый, с лицом, на котором написано одно: я не закончил.
Но плач Бори звенит в ушах громче его угроз.
Я срываюсь с места, распахиваю дверь в гостиную.
Сашка сидит по-турецки на диване – ровно так, как любила с детства.
Глаза – огромные, испуганные, будто ей снова пять лет, и она только что разбила мою любимую вазу.
Арсений стоит у стола-острова, пальцы впились в столешницу до побеления костяшек. Они оба смотрят на меня – ждут, чем закончился этот адский разговор.
Женя у окна, прижимает к груди маленького Борю, покачивает, шепчет что-то ласковое на ухо.
Внук уже не плачет. Только одна слезинка дрожит на реснице, переливаясь на свету.
Я лечу к нему, не замечая ничего вокруг.
Боря улыбается сквозь остатки испуга, тянет ко мне ручки.
За спиной – тяжёлые шаги.
Борис вошёл следом.
Я разворачиваюсь и вижу, как взгляды детей переключаются с меня на него.
Это смущает его – всего на секунду.
Глаза Арсения сужаются, Сашка непроизвольно поджимает ноги, будто готовится к удару.
Но Борис не собирается останавливаться.
– Всё нормально, – говорит он слишком громко, слишком натянуто. – Просто небольшое недоразумение.
Женя осторожно передаёт мне Борю.
Мальчик прижимается к моему плечу, тёплый, пахнущий нежным детским шампунем.
– Недоразумение? – Арсений выдавливает слово сквозь зубы.
Его пальцы всё ещё сжимают столешницу.
Борис застывает. Его челюсть дёргается – он явно не ожидал того, что кто-то вмешается.
Не привык.
И чувствует себя в своем праве – ХОЗЯИНА.
Сашка смотрит на отца, не отводя глаз.
Комната замирает.
Даже Боря перестаёт лепетать, чувствуя напряжение.
– Закончили коллективное обсуждение, – рычит угрожающе Борис, но в его монументальной уверенности – трещина.
Слишком красноречивая реакция Арсения.
Да и Саша, которая всегда на стороне отца – очевидно неприятно поражена сценой.
– Это наше с матерью дело. И вы все – в моем доме, и здесь будет так как я сказал.
Борис делает шаг вперёд – и тут Арсений резко отрывает руки от стола, перегораживая ему дорогу.
– Хватит.
Один только этот слово, сказанное тихо, но с такой силой, что Борис останавливается.
Я прижимаю внука крепче.
Отец и сын.
Они – словно зеркальное отражение друг друга: огромные, сильные…
Один – необузданная ярость, второй – ледяная решимость.
– Мама, – не отрывая взгляда от отца произносит медленно Арсений. – Отдай Борю Жене.
Я удивлено вскидываюсь.
– Я провожу тебя. Вам с папой нужно взять паузу и остыть. Так будет лучше.
Видно, что Борис кипит от ярости.
Он обводит комнату взглядом, но ни в ком не находит сейчас поддержки и… отступает.
Только ноздри широко раскрываются, выпуская горячий воздух.
Мы с Арсением уходим.
У меня полное ощущение, будто над нашим домом пронесся ураган, и я выбираюсь из обломков.
Только после каждой ужасной бури рано или поздно всегда наступает рассвет.
Глава 23
Борис
Они уходят. Арсений – мой же собственный сын – заслоняет собой Надю, будто от меня ее нужно защищать.
В моем же доме он, мой сын, плоть и кровь, которого я воспитывал и кормил – пошел против меня.
Дверь захлопывается, а я стою, сжав кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
Сердце колотится с бешеным надрывом, будто хочет вырваться из груди.
Оно еще крепкое чтобы там ни говорили эти дураки-врачи.
Они меня совсем не знаю – я еще крепче многих. И только глупая неожиданность с этой телкой меня подкосила.
Как же все неудачно и так некстати.
Поворачиваюсь к оставшимся.
Сашка сидит, вжавшись в диван и сверлит меня взглядом.
Глаза – огромные, мокрые. Вот-вот расплачется.
Терпеть не могу женских слез. Никогда не любил.
Прекрасно отдаю себе отчет, что это часть манипуляций. Игры, в которой они – женщины, будь то жена, дочь или телка на одну ночь – достигли совершенства.
Эволюция, мать ее.
Женя прижимает к себе Борю, а тот смотрит на меня, притихший, будто чувствует – дед сейчас очень не в духе.
На меня похож.
Надеюсь, эти две не воспитают из него мямлю, и он наше сходство не ограничится чисто внешним.
– А вы чего остались? – вырывается у меня. Голос хриплый, чуждый. – Тоже можете уезжать. Раз все бегут, как крысы с тонущего корабля.
Сашка вздрагивает. Ее пальцы впиваются в диван.
– Пап... не надо так говорить...
Иду к бару, спиной чувствую их взгляды.
Хрустальный бокал – любимый, еще подарок бабушки, позвякивает о горлышко бутылки, когда я плещу на дно янтарный напиток.
Рука дрожит – ненавижу эту слабость.
Стискиваю зубы и сдерживаюсь чтобы не вспылить.
Сейчас я ненавижу свое тело за слабость.
И Надежду за эти выкрутасы.
Нашла, черт ее дери, время.
Когда мне и так не просто приходится.
Вот она – поддержка и опора домашнего, мать его, очага…
– Может, не надо пить? – Сашка говорит тихо, но каждое слово режет, как нож. – Ты только из больницы...
Женя осторожно поддерживает:
– Действительно, Борис Алексеевич, после приступа...
Обернувшись, уничтожаю его презрительным взглядом.
Что, теперь и этот меня учить будет?
Сам, как баба, с ребенком на руках возится.
– Я всегда сам решаю, что и когда мне делать, – чеканю я с презрением. – Особенно в своем собственном доме.
Разворачиваюсь в их сторону и чувствую, как жар ненависти расползается в груди.
В висках колотится пульс.
Хочется взять и запустить в этого слюнтяя бокалом, а потом добавить бутылкой.
Да бабушкин подарок жалко – единственная память осталась.
Она была женщиной твердой, как гранит и мозги деду не выносила по всякой херне.
Семерых детей родила и вырастила, да еще и вкалывала как лошадь – и не пикнула никогда.
