Официантка для Босса (СИ) - Зима Никки

— О, шоу начинается, — флегматично замечаю я, добавляя звук. Сейчас вместе с Алиной оценим этот цирк.

Кирилл выбирает для своего представления идеальную площадку — стерильный пресс-центр на Новом Арбате, стеклянный аквариум, вылизанный до глянцевого блеска.

Белый, почти хирургический свет софитов выжигает все тени, превращая зал в эталон бездушной современности.

Он стоит за трибуной на фоне огромного, пустого медиаэкрана.

Его фигура одиноко чернеет на этом ослепительном белом полотне, и в этой нарочитой пустоте читается главное послание: «Я — истина, и мне не нужны дешёвые спецэффекты».

Воздух гудит от десятков микрофонов, утыкавшихся в него, словно дула. Их переплетённые провода — современная гильотина для репутации.

А за этим частоколом техники — они. Море немигающих объективов. Холодные, стеклянные зрачки камер, сканирующие каждую его морщину.

И за ними — живые глаза журналистов. Я вижу сдержанных мэтров с федеральных каналов, их каменные лица ничего не выражают, но диктофоны на столе уже включены.

А позади — копошащаяся, голодная стая блогеров и папарацци. Их смартфоны, поднятые над головами, похожи на щупальца, жадно тянущиеся к скандалу.

В этом зале пахнет сенсацией, озоном, дорогим парфюмом и неподдельным, животным предвкушением крови.

На экране появляется Кирилл. На нём костюм и дурацкие лакированные ботинки, отполированные до блеска, как его лысина.

Он берёт паузу, сделав скорбное лицо, будто собирается объявить о потере кошелька с деньгами.

— Друзья, коллеги, — начинает он, и в голосе звеняет фальшивая дрожь, — Итак! Пресс-конференция начинается. Сначала я кое-что обнародую, а потом отвечу на интересующие вопросы.

Он многозначительно осматривает присутствующих.

— Я всегда… ценил честность. Искренность моего кузена Никиты Волкова… — Он вздыхает так театрально, что у меня возникает стойкое желание вытереть экран салфеткой. — …и был уверен в нём. Но все мы ошибались. Поэтому сегодня мне особенно больно.

Я фыркаю. Алина смотрит на экран, широко раскрыв глаза.

— Оказалось, что наши братские чувства с самого начала были частью… обмана, — продолжает Кирилл, сжимая ручку на трибуне, будто это моё горло. — Я стал объектом лжи и манипуляций. Это неприятно, но это урок. Надо отличать настоящие родственные чувства от жажды наживы. Никита ради наследства пошёл на подлог.

И тут он делает свой «коронный» ход. Достаёт телефон. Не тот, что Димка стащил у детективов, а явно новый, блестящий.

— И у меня есть неопровержимое доказательство подлога. Запись разговора его «невесты».

Он нажимает кнопку. Из динамиков льётся женский голос. Но это не голос Алины!

Это какая-то картавая истеричка, которая с придыханием вещает: «А он, Нат, ну ты поняла… наследство, три месяца… а я как бутафорская кукла!».

Я смотрю на Алину. Она смотрит на меня. В её глазах читается полное недоумение.

— Это что, кто? — спрашивает она.

— Похоже, детектив, потерявший телефон, пересказал содержание твоего разговора, они наняли какую-то бабу, не удосужившись хотя бы подобрать похожий голос. А та уже надиктовала этот бред, — предполагаю я.

— Похоже на то. Я и половины этого не говорила.

— Он идёт ва-банк. Ему всё равно. Главное сделать вброс. Информация разойдётся и уже никто не станет проверять. Молодец, Кирилл. Я тебя недооценил.

— Но ведь это бредовина стопроцентная?

— Да, но зал схавал!

Шёпот, вспышки камер. Кирилл торжествующе осматривает публику, как лев, потрошащий антилопу.

— И это, дорогие друзья, ещё не всё! — провозглашает он, повышая голос. — Сейчас я предоставлю вам доказательства, что «невеста» моего кузена — простая воровка!

Тут я чувствую, как по спине бежит холодок. Не от страха. А от осознания полного, тотального, феерического идиотизма происходящего.

И от вопроса: какую же чушь он сейчас вытащит из своего загашника?

Глава 29 Ложные обвинения

На телевизоре Кирилл сияет, как новогодняя ёлка, поймавшая замыкание.

Под аплодисменты, словно на вручении «Оскара», на сцену выходят двое.

На большом экране рядом с фото Алины появляется фотография той самой собачонки Малышки, которую Эмир привёл к нам в дом.

— Уважаемая публика! — возводит вверх руки Кирилл, будто представляет новых участников «Пусть говорят», — эти люди расскажут вам о настоящей сущности «невесты» Волкова! Встречаем Павел и Светлана!

Павел неуверенно кашлянул в микрофон.

— Да-да… Это она… Похитила нашего любимого Чихуа-хуа! Нашей Фифи всего два года! И потребовала выкуп! Пятьдесят миллионов!

Он тычет пальцем в экран.

Я увеличиваю изображение на планшете, чтобы разглядеть «свидетелей» повнимательнее. Картина маслом достойна кисти какого-нибудь художника-карикатуриста.

Павел. Он выглядит так, будто его только что нашли в ближайшем подвале после трёхдневного запоя. Лицо одутловатое, с сеткой лопнувших капилляров.

Глаза мутные, бегающие, не могущие ни на чём остановиться. Его пиджак висит на нём, как на вешалке-плечиках, а руки слегка трясутся.

Типичный алкаш-задира, который вчера вечером орал на соседей, а сегодня пытается изобразить оскорблённую добродетель.

Но Светлана… Это нечто. Она напоминает мне свинку из «Ну, погоди!», ту самую, что надувала игрушки на пляже.

Только в более… объёмном варианте. Её фигура — настоящий памятник вредности фаст-фуда.

Я почти уверен, что под бесформенным платьем на ней надето как минимум три ряда лифчиков. Один над другим. Для надёжности.

Жировые складки на животе образуют такие внушительные волны, что, кажется, могли бы остановить небольшое судно.

Я почти уверен, что под бесформенным платьем на ней надето как минимум три ряда лифчиков. Один над другим. Для надёжности.

Лицо выражает лишь одно — скуку и лёгкое раздражение от того, что её оторвали от просмотра сериала. Она стоит, переминаясь с ноги на ногу, и всем своим видом говорит: «Поскорее бы это закончилось, а то холодец дома стынет».

Эти двое на фоне сияющего Кирилла смотрятся как замызганные шаромыжники.

И самое смешное, что они, похоже, совершенно не понимают, в каком дешёвом спектакле участвуют.

Нет, Кирилл явно перестарался с подбором «свидетелей».

Подключается Светлана:

— Потом она, эта Инстахамка, опустилась до пяти миллионов! Она просто живодёрка, соседи сказали, что она издевается над животными, а потом усыпляет их!

Ни хрена себе! Обвинить Алину, вечно спасающую животных, как мать Тереза, — это вообще ни в какие ворота не лезет.

Я всякого от Кирилла ожидал, но не такой подлости.

Светлана монотонно, словно зачитывает инструкцию к стиральной машине, рассказывает о том, как они любят «Фифи». Ну и кличку они дали собаки, я сам бы сбежал от таких хозяев.

— Но потом она внезапно снизила сумму до одного миллиона. Видимо, совесть замучила.

По приседающим идёт волна осуждения.

Вот говнюк!

Алина сдавленным голосом объясняет:

— Я смотрю на это и не верю своим ушам. Всё было с точностью до наоборот! Это они приползли, требовали за Малышку пятьдесят миллионов! Потом, когда я отказалась, стали требовать пять миллионов! А теперь они стоят и лгут в глаза всей стране! Меня начинает трясти от бессильной ярости.

Кирилл на экране сияет от удовольствия. Он явно считает, что нанёс сокрушительный удар. Но, глядя на эту жалкую пародию, я чувствую не ярость, а почти жалость.

Он так старается, так вкладывается в этот дешёвый спектакль. Жаль, что все его доказательства имеют одну небольшую проблему. Они — полная чушь.

Правда, Алине придётся смириться на некоторое время с навязанным имиджем.

Ничего страшного. Меня и не в таком обвиняли.

Теперь вижу, как на сцене появляется Ольга.

В траурном чёрном, с глазами, подведёнными так густо, будто она готовилась к роли в опере «Кармен», а не к пресс-конференции.