Но я тут же ловлю себя на мысли – может, это просто его защитный механизм?
Привычка носить маску перед всеми без исключения?
Даже перед мной, его старейшим другом? Глупо обижаться на то, что стало его второй натурой.
Я открываю дверь до того, как он успевает позвонить.
– Костя, – киваю, отступая, чтобы пропустить его внутрь.
В этот момент в груди вспыхивает знакомая боль.
Я невольно хватаюсь за косяк, затем, стараясь сохранить достоинство, медленно опускаюсь в ближайшее кресло.
Демидов замечает это.
Его взгляд – смесь жалости и чего-то еще, чего я не могу распознать, скользит по моему лицу, затем опускается к стакану с виски.
Губы его поджимаются, в уголках появляются те самые морщинки неодобрения, которые я ненавижу.
– Присаживайся, – говорю я, указывая на диван.
Но он остается стоять, заложив руки в карманы дорогих брюк.
Его поза кричит о дискомфорте, хотя лицо по-прежнему излучает дружелюбие.
– Боря, ты выглядишь..., – начинает он, но я резко поднимаю руку.
– Не надо. Выпей со мной, если приехал.
Мой голос звучит резче, чем я планировал.
Демидов вздыхает, но все же подходит к бару.
Слышу, как звенит стекло, когда он наливает себе виски – совсем немного, только для вида.
Он не садится.
Продолжает стоять, нервно постукивая пальцами по бокалу.
Я вижу, как его взгляд снова скользит по моему лицу, затем по опустевшей гостиной, будто ищет следы ее присутствия.
И в этот момент я отчетливо, как никогда, понимаю – он приехал не просто так.
Демидов делает несколько нервных шагов по комнате.
Его дорогие туфли глухо стучат по ковру.
– Как самочувствие? – бросает он через плечо, не глядя на меня.
– В порядке, – бурчу, сжимая бокал так, что стекло вот-вот треснет.
Он останавливается, поворачивается.
– Точно?
Гнев подкатывает к горлу горячей волной.
Я терпеть не могу эту жалость – ни от кого, даже от него.
– Я же сказал – в порядке!
Но Демидов не моргает.
Не отводит взгляд. Моя резкость его ни сколько не смущает.
И не волнует.
Его маска весельчака растворяется, как дым.
Передо мной теперь другое лицо – ледяное, с острыми скулами, напряженными челюстями.
Глаза – холодные, как сталь.
Я замираю.
Передо мной не друг.
Опасный... кто?
Враг? Соперник? Или что-то хуже?
Мурашки бегут по спине.
Я напрягаюсь, чувствуя, как сжимаются мышцы.
Кажется, разговор точно будет непростым.
Демидов не заставляет долго ждать.
Его голос, обычно бархатистый, сейчас режет, как лезвие.
– Костя, я вижу, что с тобой. С твоим здоровьем. Надя ушла, ты после приступа… – Он делает паузу, но не для того, чтобы дать мне вставить слово, а чтобы вбить следующую фразу. – Я пришел не только как друг. Но и как твой бизнес-партнер. Для серьезного разговора.
Я медленно опускаю бокал. Виски внутри плещется, будто предчувствуя бурю.
– Такой разговор может начать только близкий, старый друг, – продолжает он, и его голос вдруг становится мягче. Фальшиво. – Я считаю, ты должен выйти из бизнеса. Заняться здоровьем. И… семейными делами.
В комнате резко холодеет.
Он смотрит на меня ледяным взглядом, а у меня отвисает челюсть.
Неужели это он? Тот самый Костя, с которым мы прошли через ад и обратно?
– Боря, ты не тянешь.
Последняя фраза вбита, как гвоздь в крышку гроба.
Глава 39
Борис
Тишина.
Я слышу, как в ушах стучит кровь.
Громко. Навязчиво.
Как будто кто-то бьёт молотком по наковальне прямо в висках.
– Ты… серьёзно? – голос мой звучит хрипло, будто я только что пробежал марафон.
Демидов не отвечает.
Стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на меня с тем же выражением, с каким смотрят на разбитую машину после аварии.
Жалко, конечно, но что поделать – металлолом.
– Костя, – я делаю шаг вперёд, стараясь говорить спокойно, но в груди уже разливается тягучая, липкая тяжесть. – Ты слишком рано списываешь меня со счетов.
Он ухмыляется.
Краешек губ дёргается, но глаза остаются ледяными.
– Боря, – наконец произносит он, растягивая моё имя, будто пробует на вкус. – Это не личное. Только бизнес.
Только бизнес.
Эти слова падают, как пощёчина.
– От друга я не ожидал такого, – голос срывается, и я чувствую, как сжимается горло.
– Друзья – это для пикников и бабских посиделок, – он пожимает плечами. – А мы с тобой не дети. Давно уже.
В груди резко кольнуло – будто кто-то воткнул иглу прямо в сердце.
Я невольно хватаюсь за рубашку, сминая ткань в кулаке.
– Ты… – начинаю я, но Демидов перебивает.
– Вся эта история с твоей любовницей, – он делает паузу, – если дойдёт до сам знаешь кого, может похоронить наш проект.
– Ты смеешь меня упрекать?! – вырывается у меня. – Это вообще была твоя идея!
Он не моргает.
Не отводит взгляд.
Просто смотрит на меня, как на неудачника, который пытается оправдаться.
– Ты давно взрослый мальчик, Боря. Мы не третьеклассники – сам принимал решение, сам и выпутывайся.
Я чувствую, как кровь приливает к лицу.
Сердце бьётся неровно, сбиваясь, будто мотор на последних каплях бензина.
– Но если ты не уйдёшь сам, – продолжает он, – я подниму вопрос перед советом директоров. И остальными акционерами.
Он поворачивается к двери, но на пороге оборачивается.
– Подумай. У тебя есть этот вечер. До приёма.
Дверь закрывается с тихим щелчком.
А я остаюсь стоять посреди пустой гостиной, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
Предательство.
Но хуже всего – я сам когда-то был на его месте.
И теперь он бьёт меня моим же оружием.
Дверь захлопнулась, а я всё ещё стою, прикованный к полу.
В ушах звенит. В груди – пустота, будто кто-то вырвал всё нутро и оставил только холодную, дрожащую оболочку.
Ты не тянешь.
Эти слова жгут, как раскалённый гвоздь.
Я сжимаю кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по рукам.
Слабость.
Ненавижу это. Ненавижу себя за то, что он увидел её.
Я медленно опускаюсь в кресло.
Сердце колотится неровно, предательски выдавая страх, который я не хочу признавать.
Конфронтация.
Мы с Демидовым годами играли в эту игру – но против других.
Но сейчас... сейчас он нанёс удар первым. По мне.
И я заколебался. Не ожидал.
Глаза сами закрываются.
Перед веками – её лицо.
Надя.
Та самая, из-за которой всё рухнуло. Или это просто удобный предлог? Может, Демидов ждал момента, когда я оступлюсь?
Я резко встаю, шатаясь.
Нет.
Я не позволю ему выкинуть меня, как отработанный материал. Я построил эту империю. Я вытаскивал его из дерьма, когда его же подчинённые готовы были сдать его конкурентам.
Но...
Я подхожу к бару, наливаю виски. Пью залпом. Жжёт горло, но не глушит гнев.
Он прав в одном – история с любовницей может похоронить всё.
Но если я уйду сейчас – это точно конец. А если останусь... можно бороться.
Мысли путаются. Сердце снова ноет.
И тут я понимаю: только Надя может помочь. Если она появится на приёме – всё ещё можно спасти.
Её присутствие снимет вопросы, заставит Демидова отступить.
Я хватаю телефон. Палец дрожит над её номером.
Прости.
Но просить не буду. Прикажу.
Я набираю цифры.
Решение принято.
Я не сдамся.
Но теперь всё зависит от неё.
Палец зависает над последней цифрой.
Я чувствую, как сжимается горло – будто кто-то обмотал его проволокой и теперь медленно затягивает узел.
Надо быть жёстче с ней.
Я пытаюсь вызвать в себе злость, вспомнить, как она хлопнула дверью, как её глаза блестели от презрения.
Но вместо ярости – только тягучая, тошнотворная слабость.
– Ты что, размяк совсем? – шипит внутри голос, похожий на Демидова.
