– Он в реанимации, – врач говорит спокойно, но твердо. – Состояние стабилизировали.
– Что значит «стабилизировали»? – она почти кричит, так напряжен ее голос. – Он будет жить?
– Сейчас да. Но...
– Нет «но»? – она перебивает, и ее голос срывается на шепот. – Что это значит, доктор?
– Послушайте, – врач устало вздыхает, – мы сделали все возможное. Состояние стабильное… Но вашему отцу нужен покой. Полный. Никакого алкоголя, никаких стрессов. Понимаете?
Ее взгляд тут же находит меня.
Я чувствую, как по спине пробегает холодок.
– Ты слышала? – шипит она. – Никаких стрессов.
– Сашенька, – начинаю я, но она резко отворачивается.
– Третий раз он не переживет, – добавляет врач, и эти слова повисают в воздухе, как приговор.
Саша сжимает кулаки.
Ее плечи трясутся – не от рыданий, а от того, что внутри все кипит.
– Все из-за вас, – говорит она тихо, но так четко, что каждое слово – как нож. – Из-за ваших скандалов, из-за вашего...
– Хватит! – Арсений резко перебивает ее, но она уже не слушает.
Она смотрит на меня, и в ее глазах – не просто злость.
Какое-то отупение. Словно горе и страх выжгли ее рассудок.
Я вдруг понимаю: уже того, что Борис в больнице она мне не прощает.
Винит в этом меня. Не разобравшись.
А я даже не понимаю, что с ним произошло.
Арсений резко встает между нами, широко расставив руки, как будто разнимает дерущихся.
– Хватит! – его голос режет тишину, резкий, но не крик. – Здесь больница, вы забываетесь.
Врач бросает на нас укоризненный взгляд:
– Успокойтесь. Или выйдите. Здесь люди...
Он не договаривает, разворачивается и уходит, оставляя после себя гулкое молчание.
Саша замирает.
Ее ноздри раздуваются, как у загнанного зверя.
Она смотрит на меня – долгим, ненавидящим взглядом – потом резко отталкивает руку Арсения.
– Сашенька... – начинаю я, стараясь говорить мягко, ровно.
В голове уже складываются слова объяснения: Он сам довел себя до этого, ты не понимаешь всей ситуации...
Но она разворачивается и идет прочь. Быстро, почти бежит.
– Саша! – окликаю ее.
Арсений делает шаг вперед:
– Сашка, стой!
Она не оборачивается.
Ее шаги гулко отдаются в пустом коридоре, потом стихают.
Тишина. Гнетущая, давящая.
Арсений медленно опускается на пластиковый стул, проводит рукой по лицу.
Его пальцы слегка дрожат – единственный признак того, что он не так спокоен, каким пытается казаться.
– Мам... – он начинает осторожно, выбирая слова. – Что... что вообще произошло?
Он не смотрит на меня, будто изучает узор на линолеуме.
Его нога нервно постукивает – раз-два, раз-два.
Я вздыхаю, сажусь рядом:
– Я не знаю. Он позвонил... и...
Арсений наконец поднимает глаза. Они темные, внимательные.
– И?
– И я услышала, как ему плохо. Приехала – он уже...
Мой голос срывается.
Арсений берет мою руку в свои.
Его ладони теплые, крепкие, но в этом жесте нет утешения – скорее, выжидательное напряжение.
– Мам, – он говорит тихо, – а до этого? Вы... ссорились?
Он не спрашивает прямо "Это ты его довела?", но вопрос висит в воздухе.
Странный вопрос, учитывая как все сложилось в нашей жизни.
Можно ли наше общение назвать ссорой?
Я задумываюсь.
Замечаю, как его пальцы слегка сжимают мое запястье – не больно, но ощутимо. Как будто проверяет мою реакцию.
– Мы... не виделись… да, наши, эм, беседы не были образцом тепла и любви супругов, но в последний раз мы говорили задолго до… – отвечаю уклончиво.
Арсений кивает, но его взгляд становится чуть жестче.
Он отпускает мою руку, откидывается на спинку стула.
– Понятно, – говорит он, и в этом "понятно" – целая пропасть невысказанного.
Его челюсть напряжена, веки чуть приспущены – будто устал, будто разочаровался.
Неужели он думает, я обманываю?
Его голос остается ровным, почти бесстрастным:
– Надо будет поговорить с Сашей. Когда она остынет.
Я киваю, но внутри что-то сжимается.
Ощущение одиночества сковывает меня.
Мы сидим молча, и каждый думает о чем-то своем.
Устало откинулись на спинки жестких стульев.
Наконец, Арсений говорит хрипловато:
– Ты на машине?
Качаю головой и добавляю:
– Приехала с… – язык все-таки не поворачивается произнести «Борисом».
–…приехала с папой на скорой. Машину оставила у дома… Там все настежь распахнуто, – добавляю с горькой улыбкой.
– Давай, мам, пойдем. Я тебя отвезу…
Арсений поднимается, не глядя на меня.
Это разрывает мне сердце.
– Послушай, сынок. Ты же знаешь, что я не причинила бы отцу вреда?
В это «вреда» я вкладываю самый широкий спектр. Настолько широкий, что сама не смогла бы объяснить его.
Не причинила бы вреда – не стала бы доводить его до приступа? Ну, конечно, нет!
Но почему же мои дети смотрят на меня так, будто вера в меня постепенно ускользает из их душ?
Глава 42
Надежда
Между нами повисает тишина.
Плотная и тягучая как сироп.
Почти осязаемая.
Арсений молчит. Его глаза – темные, чуть суженные – блуждают где-то за моим плечом, будто ищут ответ на стенах больничного коридора.
Я вижу, как его пальцы медленно сжимаются в кулаки, потом разжимаются.
Он колеблется.
Сомневается во мне.
Что-то внутри меня рвется с громким, невидимым треском.
– Ты... ты действительно думаешь, что я могла... – голос мой дрожит, но не от страха.
Кровь словно вскипает в венах.
От ярости.
Сердце разгоняет пульс. В висках стучат маленькие молоточки и начинает шуметь в ушах. Больничный фоновый шум сливается в безобразное пятно.
Передо мной только слегка побледневшее лицо сына.
Сына, на чью безоговорочную поддержку я рассчитывала.
Неужели в мире ни на кого нельзя положиться? Совсем-совсем?
Арсений поднимает руку, мол, успокойся, мам, но уже поздно.
– Хватит! – мой шепот резок, как удар хлыста. – Хватит смотреть на меня, как на преступницу! Мне надоело подобное отношение с вашей стороны! Будто я все время должна оправдываться.
Мне надоело чувствовать себя должной – я постоянно должна прислушиваться и учитывать чьи-то интересы, быть снисходительной и понимающей.
Только это почему-то не работает в обратную сторону.
Вокруг нас – больничная тишина, нарушаемая только мерным пиканьем аппаратов из-за дверей. Резкий запах антисептика смешивается с затхлостью старых стен.
– Помнишь тот день, когда я переехала на квартиру? Утром я отправилась в магазин, а твой отец, оказывается, заблокировал мне все карты, – слова вылетают, как пули.
Арсений дергается и смущенно моргает – совсем как в детстве, от неожиданного строго окрика.
– Без предупреждения. Я даже продукты купить не могла! А потом еще и дурачка валял, мол, не знаю, как так получилось и что произошло…
– Что? Почему ты мне не... мам, надо было позвонить! И как ты…
– Справилась, – развожу руками, словно подвожу черту.
Не хочу мусолить это – только продемонстрировать кто тут белый и пушистый, а кто только притворяется.
– И счет моего бизнеса тоже, – продолжаю вколачивать фразы со всей накопившейся болью я. – Тот, что именно мой. Где папа только по документам обладает долей, а на деле почти не участвовал. Он тоже попытался перекрыть мне кислород! Знаешь, что это значит? Что все, что я выстраивала годами и трудом чуть не дало трещину!
Флуоресцентные лампы над головой мерцают, отбрасывая синеватые тени на его лицо. Он выглядит ошеломленным.
– Мам... я не знал...
– Конечно, не знал! – в голосе моем – горечь. – Потому что ты, как и Саша, сразу решил, что это я его «довела»!
Из-за угла доносится скрип каталки. Медсестра везет пожилого мужчину под капельницей. Мы замолкаем, притворяясь спокойными, пока они не скрываются за поворотом.
