Я стискиваю телефон так, что стекло трещит под пальцами.
Дышу через силу – воздух будто густеет, превращаясь в сироп.
В висках стучит, перед глазами плывут чёрные точки.
Холодный пот стекает по спине, рубашка прилипает к лопаткам.
– Жёстче, – хрипло бормочу себе под нос. – Решить сейчас.
Нажимаю "вызов".
Гудки. Раз-два-три...
Она не возьмёт. Не возьмёт, и тогда...
– Алло? – её голос, сонный, размягчённый сном и… усталостью?
И вдруг – резкий удар под рёбра.
Как будто кто-то вогнал мне между лопаток раскалённый лом.
Будто что-то внутри натянулось и… лопнуло.
Я хватаюсь за грудь, чуть не роняю телефон.
Губы сами шевелятся:
– Надя...
Хриплю:
– Надя... – но уже по инерции, не надеясь даже, что она услышит.
Тьма накатывает волной. Где-то издалека доносится её голос, резкий, испуганный:
– Борис? Борис, что случилось?!
Но я уже не могу ответить.
Тьма.
Тишина.
Последнее, что успеваю почувствовать – холод паркета под щекой и далёкий, как из другого мира, звук её крика в трубке...
Глава 40
Надежда
Хочется накрыться подушкой и не слышать звонка.
Или сделать вид что не слышу – хватит на меня сегодня.
Пожалуйста.
Но рука сама тянется к тумбочке и поднимает разрывающийся вибрацией аппарат.
Экран слепит.
"Борис".
Кажется, это худший из вариантов.
Сразу сжимается желудок.
Опять.
Опять эти крики, упреки, попытки давить.
Нет, сегодня я больше не смогу.
Сегодня – нет сил даже на злость.
Я зажмуриваюсь.
– Не бери, – шепчу себе. – Не бери трубку, Надя.
Но рука уже тянется сама.
Я словно не управляю телом. Словно у меня нет права отказаться.
Как все-таки велика власть этого человека надо мной… власть привычки.
Смахиваю вызов.
– Слушаю, – устало отвечаю я, едва слышно.
Тишина.
Потом – странный звук. Будто кто-то задыхается и булькает одновременно.
– Борис?
Первая мысль – что это розыгрыш, вторая – что какой-то подвох или подлость…
Еще хрип.
– Н-на…
– Борис?!
Я вскакиваю на кровать, ноги путаются в одеяле.
Теперь отчетливо слышно – тяжелое, хлюпающее дыхание. И грохот.
Что-то постанывает в трубке.
– Боже… Боже!
Я уже не думаю.
Тело движется само – вылетаю из спальни.
Одной рукой набираю «103», другой натягиваю первое, что попало легкую куртку. Запахиваюсь и выскакиваю из квартиры дребезжа ключами в подъездной тишине.
– Скорая! Мужу плохо, адрес…
Говорю автоматически, даже не замечая, что плачу.
– Инфаркт?
– Не знаю! Просто… он не может говорить!
Машина. Надо добраться до машины.
Быстрее.
Я выбегаю во двор, спотыкаясь о ступеньки.
Холодный вечерний ветер бьет по лицу, но я не чувствую ничего, кроме жгучего кома в горле.
Только бы успеть. Только бы успеть.
Дверь машины открывается с скрипом.
Руки трясутся так, что три раза промахиваюсь ключом.
– Давай же…
Двигатель рычит. Перед глазами – его лицо, бледное, с перекошенными губами.
Мчу по городу, нарушая правила.
Сейчас все что произошло между нами и отдалило друг от друга отходит на второй план.
Я не думаю ни о чем.
Только молюсь.
Глаза слепит синий свет.
Я влетаю в поворот, и перед домом – вся улица в отблесках проблесковых маячок скорой.
Скорая уже здесь. Слава Богу.
Машину бросаю как попало, двери даже не закрываю.
Бегу к крыльцу – ноги подкашиваются, но я не останавливаюсь.
– Быстрее! – прошу бригаду поспешить и открываю дрожащей рукой дверь в дом.
Борис лежит на полу.
Телефон валяется неподалеку, рядом разбитый бокал и резкий запах алкоголя.
Врачи приступают к работе.
Фельдшер мгновенно опускается рядом с Борисом:
– Без сознания, хриплое дыхание.
– Пульс нитевидный, давление падает…
Я совсем ничего не понимаю в царящей суете, но профессиональность и быстрота действий персонала немного, совсем чуть-чуть, но успокаивают.
Переплетаю пальцы в замок, и сама не замечаю с какой болью.
Борису делают какую-то инъекцию в вену. Накладывают кислородную маску на лицо.
– Жена? – спрашивает врач, не глядя на меня.
– Да, – отвечаю автоматически, даже не задумываясь.
Меня пропускают и позволяют сопровождать Бориса.
Они уже готовы к транспортировке.
Подхожу ближе, беру его руку – холодную, влажную.
– Я здесь, – шепчу. – Держись.
Он смотрит на меня сквозь мутную пелену боли.
В его глазах – что-то, чего я не видела никогда.
Беспомощность.
– Все будет хорошо, – говорю, сжимая его пальцы. – Ты же крепкий. Ты справишься.
Медики что-то кричат, катят каталку.
– Надя... – его голос едва слышен сквозь маску.
– Молчи. Не трать силы.
Они грузят его в машину. Я лезу следом.
Внутри скорой – гул двигателя, запах лекарств, резкие движения медиков.
Я не отпускаю его руку.
– Дети скоро приедут, – бормочу. – Все наладится. Ты должен просто... держаться.
Он пытается что-то сказать, но я трясу головой:
– Не надо. Я знаю. Все знаю.
Ложь.
Я не знаю ничего.
Но сейчас – не время для правды.
Больница.
Бешеный ритм: коридоры, врачи, подписание бумаг.
– Срочная операция, – говорят мне. – Ждите.
Звоню детям. Голос не дрожит – странно.
– У папы снова приступ. Срочно в больницу.
Вешаю трубку.
Теперь – только коридор.
Шаги.
Туда-сюда.
Мозг отказывается думать.
Только ступни, бьющие по холодному полу.
Только тиканье часов на стене.
Только одна мысль, глухая, как удары сердца:
Не уходи.
Не смей уходить.
Я сижу, сжимая кулаки, и ловлю себя на мысли, что уже проходила это.
Кажется, будто вчера…
Все те же стены, тот же запах антисептика, та же ледяная тяжесть в груди.
Дверь распахивается – Арсений врывается первым, бледный, с растрепанными волосами.
– Мам… – его голос срывается, и он обнимает меня так крепко, что больно.
Я машинально глажу его по спине, но взгляд уже ловит Сашу.
Она стоит в двух шагах. Слезы катятся по щекам, но глаза… Боже, эти глаза.
– Что ты наделала? – шепчет она.
Я моргаю:
– Что?
– Это ваша с папой грызня! – ее колотит в истерике. – Это все ваша вина, но ты могла быть… могла быть…
– Саша, хватит! – Арсений отстраняет ее, но она вырывается.
– Убери руки! Вы оба… Вы оба были против него! – она задыхается, и я вижу, как ее трясет. – И не собирались давать ему ни единого шанса!
– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – голос мой звучит чужим. – Сашенька…
Она смотрит на меня злыми колючими глазами так, что слова застревают в горле.
Я вдруг осознаю: она любит его так слепо, что готова обвинить весь мир.
Даже меня.
Я не успеваю ничего произнести, как за нашими спинами появляется врач.
Мое сердце сжимается от недоброго предчувствия.
Глава 41
Надежда
Саша рвется вперед резко, как пуля.
Отталкивает нас с Арсением в сторону, словно мы можем помешать ей.
Ее руки дрожат, пальцы впиваются в рукав врача, будто она готова встряхнуть его, выбить правду силой.
– Скажите, как он?! Скажите сейчас же! – ее голос звенит, как натянутая струна, готовая лопнуть.
Я делаю шаг, но Арсений хватает меня за локоть – не надо.
Он прав.
Сейчас Саша – это ураган.
Ее глаза красные, веки припухшие, но в них не страх, а ярость. Та самая, слепая, бессмысленная, которая ищет виноватых.
Проблема в том, что, кажется, она уже провела следствие и вынесла вердикт.
– Саша, дай врачу говорить, – пробую я, но она даже не оборачивается.
